На стекле кухонного окна каждую субботу к полудню появлялся отпечаток ладони.
Не смазанное пятно от того, что человек облокотился на створку. Ровный отпечаток правой руки, пальцы врозь, на высоте плеча, чуть правее середины стекла. Марина Гущина протирала это место тряпкой с уксусом, потому что средство для окон кончилось ещё в сентябре и покупать новое было не на что. К следующей субботе отпечаток стоял там же, палец в палец.
Оставляла его Тамара Ивановна Плахова, шестидесяти шести лет, которая тридцать один год прожила в этой квартире и пятнадцатого августа продала её Гущиным за три миллиона сто тысяч.
Квартира была двушка, сорок четыре метра, четвёртый этаж хрущёвки на Юбилейной, дом четырнадцать, квартира сорок шесть. Кострома, окраина, за домом трамвайное кольцо, перед домом четыре старые липы и продуктовый в полуподвале.
Марине было двадцать семь, она работала медсестрой в прививочном кабинете детской поликлиники номер три. Антону тридцать, он крутил гайки в сервисе на Кинешемском шоссе, шесть дней в неделю, в субботу до трёх.
Квартиру они искали пять месяцев и смотрели одиннадцать вариантов. Этот был двенадцатый. Взяли ипотеку два миллиона триста пятьдесят тысяч на двадцать лет, платёж двадцать семь тысяч четыреста. Первый взнос собрали из свадебных денег, накоплений и Антоновой четырнадцатой, которую он продал за сто тридцать тысяч мужику из Судиславля и три недели потом ездил на работу на автобусе.
На ремонт ушло сто сорок шесть тысяч. Натяжные потолки девятнадцать, обои светло-серые в мелкую полоску, линолеум, новый смеситель на кухню, потому что старый тёк из-под рычага. Обои клеили сами, в две ночи, и над батареей остался пузырь, который Марина всё собиралась проколоть булавкой и не прокалывала.
Ключи им отдали девятнадцатого августа, во вторник, в четыре дня. Тамара Ивановна привезла их сама, в холщовой сумке, и, кроме ключей, привезла список: где перекрывается вода, какая розетка на кухне искрит, в каком порядке надо закрывать балконную дверь, чтобы не заедало. Список был написан от руки на двойном тетрадном листе в клетку, аккуратно, с подчёркиваниями.
— Спасибо, — сказала Марина. — Вам чаю налить? У нас пока одна чашка, но я из своей попью.
— Не надо, Мариночка, я пойду, — отказалась Тамара Ивановна.
Она обулась и на площадке задержалась. Повернулась и посмотрела мимо Марины в коридор, туда, где за поворотом была кухня.
— Хорошо, что молодые, — сказала Тамара Ивановна. — Тут после ремонта хорошо будет.
И ушла вниз по лестнице, держась за перила, тяжело ступая на каждую ступеньку двумя ногами.
Первый звонок в дверь был шестого сентября.
Суббота, ровно одиннадцать. Марина как раз собиралась вешать шторы и стояла на табуретке в одних носках, с карнизом в руках. Антон был в сервисе.
Она посмотрела в глазок. За дверью стояла Тамара Ивановна в сером пальто и вязаной шапке, с той же холщовой сумкой.
— Тамара Ивановна? Здравствуйте. Что-то забыли? — спросила Марина.
— Здравствуйте, Мариночка, — сказала Тамара Ивановна. — Я вас очень прошу. Пустите меня на четверть часа.
Марина стояла в дверях с карнизом.
— Куда? — не поняла Марина.
— К себе. То есть к вам, — сказала Тамара Ивановна. — Мне только на кухню.
— А зачем? — спросила Марина.
— По своему делу, — сказала Тамара Ивановна. — Я ничего не буду трогать. Я даже в комнату не пойду. Пятнадцать минут, и я уйду.
У неё было лицо, какое Марина видела в поликлинике по десять раз в день, когда мать с ребёнком приходит без талона, а талонов нет до среды.
— Проходите, — сказала Марина и сняла цепочку.
Тамара Ивановна разулась на коврике, достала из сумки свои тапки, серые, с вытертой подошвой, и надела их. Тапки она принесла с собой. Марина потом вспоминала именно это: не то, что незнакомая старуха вошла в её квартиру, а то, что она везла через весь город свои тапки, чтобы не наследить.
Прошла по коридору, не глядя по сторонам, не остановилась в дверях большой комнаты, где ещё пахло клеем, и в кухне встала у окна.
Не по центру. У правого откоса, вплотную к холодильнику, и чуть согнув колени, будто ей было неудобно и она хотела сесть, но не садилась.
— Свет, пожалуйста, не включайте, — сказала она.
Марина постояла в дверях, потом ушла в комнату и села на пол рядом с карнизом. Из кухни не доносилось ничего. Ни воды, ни шагов, ни скрипа дверцы. Марина поймала себя на том, что прислушивается к чужому в доме, и ей стало неловко.
В четыре минуты двенадцатого Тамара Ивановна прошла по коридору обратно, переобулась, сложила тапки в сумку и сказала:
— Спасибо. Я в следующую субботу приду, если можно.
— Тамара Ивановна, — сказала Марина. — Вы хоть объясните.
— Да что тут объяснять, — ответила Тамара Ивановна, застёгивая пальто. — Тридцать один год тут прожила. Ну и хожу.
Марина закрыла дверь и пошла на кухню.
На стекле, на высоте её собственного плеча, стоял отпечаток ладони. Марина приложила свою руку рядом и сравнила. Её ладонь была крупнее.
Вечером она рассказала Антону.
Антон мыл руки над раковиной средством для посуды, потому что специального у них не было, и вода уходила чёрная. Он выключил воду и посмотрел на жену через плечо.
— Ты её впустила, — сказал Антон.
— Впустила, — ответила Марина.
— Марин, — сказал Антон.
— Антон, ей шестьдесят шесть лет, — сказала Марина.
— И что? — сказал Антон и вытер руки о полотенце, которое Марина потом два раза стирала. — Мариш, ты в поликлинике сидишь и людей не видишь. А я в сервисе сижу и вижу. Ты знаешь, сколько таких историй?
— Каких? — спросила Марина.
— Продала и пришла, — сказал Антон. — Сначала на четверть часа. Потом на полчаса. Потом выяснится, что она не понимала, что подписывала, и найдётся сын, который в суд пойдёт.
— Она ничего не трогала, — сказала Марина.
— Она смотрела, — сказал Антон. — Она у окна стояла и смотрела. Ты сама сказала.
Марина не нашлась что ответить, потому что он был прав: Тамара Ивановна действительно стояла и смотрела.
В понедельник Антон поймал на лестнице соседа из сорок восьмой, Женю, и Женя добавил.
— Плахова-то? Тихая, она тут с девяносто четвёртого, — сказал Женя, придерживая дверь ногой. — А про суды ты правильно опасаешься. У нас на Давыдовском такая же бабка квартиру продала, а через полгода сынок объявился и написал, мол, мать в возрасте, ничего не соображала. Люди два года по судам ходили. Ты справку-то смотрел?
— Смотрел, — сказал Антон.
Справка была. Риелтор Оксана Сергеевна перед сделкой выложила на стол папку и постучала по ней ногтем: выписка, справка из психоневрологического, отказ от преимущественного права, всё как положено. Антон читал каждую бумажку и в двух местах просил объяснить.
— Чистая квартира, — сказала тогда Оксана Сергеевна. — Один собственник, тридцать один год, никаких прописанных. Такое сейчас редкость, берите и не думайте.
— А почему продаёт? — спросил тогда Антон.
— Сыну помогает, — сказала Оксана Сергеевна и посмотрела на часы. — Обычное дело.
В среду Антон принёс из хозяйственного новый цилиндр замка за две тысячи четыреста и вечером менял его, сидя на пороге с фонариком в зубах. Марина держала дверь.
— Антон, у неё нет ключа, — сказала Марина.
— Уже нет, — сказал Антон сквозь фонарик.
Он выкинул старые ключи в мусоропровод. Все четыре, включая тот, который Тамара Ивановна привезла в холщовой сумке вместе со списком про счётчик.
Тринадцатого сентября, в субботу, ровно в одиннадцать, звонок повторился.
Антон был в сервисе. Марина открыла.
Всё было как в первый раз, только Тамара Ивановна пришла в платке вместо шапки и поставила на полку в коридоре банку кабачковой икры.
— Своя. Не отказывайтесь, я много закрутила, — сказала она. — Пустите, Мариночка.
И пошла на кухню, и встала там же, у правого откоса, вплотную к холодильнику, чуть согнув колени.
Марина на этот раз не ушла в комнату. Она стояла в коридоре и смотрела в спину прежней хозяйке через открытую дверь.
Тамара Ивановна два раза посмотрела на часы. Часы у неё были мужские, большие, на растянутом металлическом браслете, и на её руке они висели свободно, как обруч.
В четыре минуты двенадцатого она отошла от окна.
Двадцатого сентября шёл дождь, и Тамара Ивановна пришла с зонтом и в мокрых полуботинках. Четвёртого октября Марина открыла дверь и увидела, что прежняя хозяйка держится за перила и дышит через рот.
— Вам плохо? — спросила Марина.
— Лестница, — сказала Тамара Ивановна. — Четвёртый этаж. Раньше не замечала.
За месяц Марина сложила про эти пятнадцать минут всё, что можно сложить, не спрашивая напрямую.
Тамара Ивановна никогда не заходила дальше кухни. Ни разу не попросилась в туалет, ни разу не села. От чая отказывалась быстро и коротко, будто чай мог отнять время. Приходила ровно в одиннадцать, уходила между четырьмя и шестью минутами двенадцатого. Ни разу раньше, ни разу позже.
Она просила не включать свет, даже когда за окном темнело от тучи и на кухне было хоть спичку зажигай.
Она стояла в одном и том же углу, и однажды, когда Марина зашла на кухню за телефоном и встала у левого края створки, Тамара Ивановна сказала, не поворачивая головы:
— Мариночка, отойдите на шаг, пожалуйста. Вы мне загораживаете.
И Марина отошла.
Из этого угла было видно немного. Марина потом сама встала на то место и посмотрела. Четыре старые липы под окнами, между ними асфальтовая дорожка, дальше через улицу два ряда гаражей, кирпичный забор и за забором длинное двухэтажное здание с белыми наличниками, бывший детский сад, а теперь школа искусств номер два. Калитка школьного двора была видна из этого угла целиком, а из центра окна её закрывала ближняя липа, у которой ветки лезли прямо на стекло.
Марина смотрела на калитку минуты три и не увидела ничего, кроме собаки, которая обнюхивала урну.
Была ещё соседка из сорок пятой, Нина Степановна, семидесяти лет, с которой Марина познакомилась у мусорных контейнеров.
— Так вы в Томкину квартиру заехали? — обрадовалась Нина Степановна. — Она тут с мужем поселилась, с Николаем, он на льнокомбинате в котельной работал. А Томка сама двадцать четыре года в цеху готовой продукции отстояла, контролёром. Только вы вот что. — Нина Степановна оглянулась на подъезд и понизила голос. — Квартиру-то у неё сын выманил. Как хотите думайте, а я вам говорю: выманил. Виталик её. Он у неё поздний, она в тридцать два родила, всю жизнь на него молилась. Вы сами подумайте: женщина в шестьдесят шесть лет из своего дома съезжает. Это по своей воле бывает?
— Не знаю, — сказала Марина.
— И я не знаю, — сказала Нина Степановна. — А спросить неудобно.
Вечером Марина пересказала это Антону, и Антон отреагировал не так, как она ждала.
— Вот, — сказал он. — Слышала? Сын выманил. Значит, сын есть. А раз сын есть, значит, будет заявление.
— Она не про то, — сказала Марина.
— Она ровно про то, Марин, — ответил Антон.
Они поругались в первый раз с самого переезда. Не громко, потому что стены в хрущёвке такие, что Нина Степановна из сорок пятой слышит, как у Гущиных ставят чайник. Ругались полушёпотом, на кухне, стоя, и от этого получилось хуже, чем если бы кричали.
— Я не хочу, чтобы она сюда ходила, — сказал Антон. — Это всё. Это вся моя просьба за три месяца.
— Она приходит на пятнадцать минут, когда ты на работе, и уходит, — сказала Марина. — Кому от этого плохо?
— Мне, — сказал Антон. — Мне плохо, Марина. Я двадцать семь четыреста в месяц плачу до сорока девяти лет. До сорока девяти. И у меня по субботам в моей квартире стоит посторонний человек, а я узнаю об этом от тебя вечером.
— Ты хочешь, чтобы я её не пускала, — сказала Марина.
— Я хочу, чтобы ты её не пускала, — сказал Антон.
Марина взяла с полки банку кабачковой икры, ту самую, которую они так и не открыли, и поставила её на стол между ними.
— Хорошо, — сказала она. — Не буду.
Одиннадцатого октября была суббота.
В пятницу вечером Антону позвонили с работы и попросили выйти к девяти вместо восьми, потому что пригнали на диагностику «Газель» и хозяин ждал машину к обеду. Антон уехал в половине девятого утра.
В одиннадцать в дверь позвонили.
Марина стояла в коридоре босиком и смотрела в глазок. Тамара Ивановна стояла на площадке в сером пальто, с холщовой сумкой, и лицо у неё было сосредоточенное, как у человека, который держит в голове время.
Марина не открыла.
Она отошла на два шага и слышала, как за дверью не уходят. Шагов не было. Скрипа перил не было. Ничего не было.
Через минуту звонок повторился, коротко, будто человек нажал и сразу испугался, что нажал.
Потом Тамара Ивановна сказала через дверь, негромко, не крича, очень спокойно:
— Мариночка, я знаю, что вы дома. Я не буду больше приходить, если скажете. Только сегодня пустите. Сегодня очень надо.
Марина открыла.
Тамара Ивановна вошла, не глядя на неё, быстро, боком, разулась, не стала надевать тапки и в носках пошла по коридору на кухню. Было три минуты двенадцатого.
Она встала в свой угол у правого откоса, посмотрела на мужские часы, потом на улицу, снова на часы.
Марина зашла на кухню за ней и остановилась в дверях. Она уже решила, что скажет, и слова были неприятные и справедливые: что муж платит за эту квартиру двадцать семь четыреста, что он против, что дальше так нельзя и это последний раз.
— Тамара Ивановна, — начала она.
— Тише, — сказала Тамара Ивановна.
Она не обернулась. Она чуть присела, как приседают, чтобы посмотреть в щель, и прижала правую ладонь к стеклу на высоте плеча, пальцы врозь.
— Пять минут двенадцатого, — сказала Тамара Ивановна. — Сейчас.
И Марина сделала два шага к окну и посмотрела туда, куда смотрела прежняя хозяйка.
Через улицу, за гаражами, у школьной калитки стояла девочка лет восьми в вишнёвой куртке и красной вязаной шапке. Она стояла одна, чуть в стороне от других детей, лицом к дому. И она держала поднятой правую руку.
Девочка не махала. Она держала руку поднятой ровно, как держат на уроке, и смотрела вверх, на четвёртый этаж.
Марина оглянулась на Тамару Ивановну.
Тамара Ивановна стояла с прижатой к стеклу ладонью, и по её лицу текло, и она этого не замечала и не вытирала.
— Это Кира, — сказала она. — Внучка моя. Ей восьмой год.
Девочка у калитки продержала руку поднятой, наверное, секунд десять, потом опустила и села на низкий бетонный бордюр у урны, поставив рядом папку с нотами.
— Она ждёт мать, — сказала Тамара Ивановна. — Юля со смены приезжает на четверть двенадцатого, иногда опаздывает. Кира сама не уходит, ей не разрешают. Сольфеджио у них с десяти до одиннадцати, по субботам. Выходят они в три минуты. Пока все разберутся, пока попрощаются, это ещё минута. Вот и получается четверть часа.
Марина стояла рядом и молчала.
— Я вам в сентябре соврала, — сказала Тамара Ивановна. — Про то, что просто хожу, потому что тридцать один год тут жила. Это неправда. Я сюда хожу смотреть на внучку. Мне к ней подходить нельзя.
— Почему нельзя? — спросила Марина.
Тамара Ивановна наконец опустила руку и вытерла лицо ладонью, той же самой, мокрой от стекла.
— Потому что я пообещала, — сказала она.
В четверть двенадцатого к калитке подъехала белая «Калина», девочка в вишнёвой куртке встала с бордюра, подобрала папку с нотами и села в машину. Машина развернулась и ушла в сторону Ленина.
Тамара Ивановна отошла от окна, села на табуретку, которую Гущины ещё в августе притащили с балкона, и впервые за пять суббот согласилась на чай.
Марина заварила в кружке, потому что заварочного чайника у них не было, положила два куска рафинада на блюдце и села напротив. Так они и сидели на кухне сорок четыре минуты, и Тамара Ивановна рассказала всё по порядку, как рассказывают в поликлинике врачу: с датами, потому что дат она не путала.
Сын у неё один. Виталий Николаевич Плахов, тридцать восемь лет, водитель-экспедитор, гоняет фуру по маршруту Кострома, Вологда, Архангельск, дома бывает четыре дня в месяц.
Женился Виталий в двадцать девять на Юлии, администраторе из салона на Ленина. Кира родилась через год с небольшим. Жили они в двушке на Шагова, которую брали в браке, в ипотеку, и выплачивали восемь лет.
В ноябре прошлого года Юлия подала на развод.
Причины Тамара Ивановна пересказывать не стала. Сказала только, что виноваты оба и что она в этом не судья.
— Я вам одно скажу, — сказала Тамара Ивановна и подвинула блюдце с рафинадом. — Я в тот год наговорила такого, за что меня можно не пускать на порог до конца жизни. Это я сама. Не Юля.
В марте пошёл раздел. По закону квартиру на Шагова надо было либо продавать и делить пополам, либо одному выкупать долю другого. Юлия хотела продавать. У неё в Череповце мать, и она прямо сказала на суде, что уедет к матери и увезёт Киру.
Виталий выкупить долю не мог: своя половина ипотеки, кредит за тягач и восемьсот тысяч долга перед хозяином за прошлогодний ремонт двигателя.
Доля Юлии стоила миллион девятьсот.
В апреле Тамара Ивановна выставила свою двушку на Юбилейной на продажу.
— Мне никто не выманивал, — сказала она, глядя в кружку. — Мне Нина из сорок пятой, я знаю, уже всем разнесла, что выманили. Виталик про продажу узнал, когда я задаток взяла. Он тогда приехал и на меня три часа кричал в этой самой кухне. Вот на том месте стоял, где вы сейчас сидите.
Сделку закрыли пятнадцатого августа. Из трёх миллионов ста тысяч миллион девятьсот Тамара Ивановна в тот же день отдала сыну, и Виталий выкупил долю, и Юлия с Кирой остались в Костроме.
На миллион пятьдесят Тамара Ивановна купила комнату четырнадцать метров в трёхкомнатной на Ткачей, дом пять. Тридцатого августа она переехала туда с двумя сумками и на двух автобусах, потому что грузчиков брать было не на что.
— Ну и зачем всё это было, — сказала Марина.
— А чтобы она тут осталась, — сказала Тамара Ивановна. — В Череповце я бы её не увидела никогда. А тут, я думала, ну хоть так.
И вот тут выяснилось главное.
Четырнадцатого июня, за два месяца до сделки, Кира ходила на летние занятия в бассейн «Волна» на Никитской. Тамара Ивановна приехала туда сама, без предупреждения, и стояла у калитки, потому что по-другому не умела.
Кира её увидела первая. Вырвала руку у чужой женщины, с которой шла, и побежала к бабушке через всю площадку, и Тамара Ивановна присела и поймала её.
Юлия подошла через минуту.
Тамара Ивановна пересказала этот разговор дословно, и Марина запомнила его дословно.
— Отпустите ребёнка, — сказала Юлия.
— Юля, я просто посмотреть, — сказала Тамара Ивановна.
— Отпустите ребёнка, я говорю.
Кира заплакала, потому что не поняла, кто тут виноват и на кого кричат. Вокруг стояли родители и две тренерши.
— Ещё раз увижу вас рядом с ней, — сказала тогда Юлия, — и я заберу её в Череповец, и адреса вы не узнаете. Вы меня знаете, Тамара Ивановна. Я сделаю, как сказала.
И увела Киру за руку, и та оглядывалась.
— Я после того дня посчитала, — сказала Тамара Ивановна Марине на кухне. — Сто шагов. Сама себе назначила: сто шагов, и ни шагом ближе. Никто мне такого не запрещал и в суд на меня никто не ходил. Просто я поняла: если я к ней подойду, я её потеряю совсем. А если не подойду, то у меня остаётся эта калитка.
От кухонного окна квартиры сорок шесть до калитки школы искусств номер два было сто двадцать метров.
Из сорок пятой, где Нина Степановна, калитку не видно совсем, там окна в двор. Из пятидесятой, этажом выше, видно, но угол закрывает крыша гаражей. Со второго этажа калитку заслоняет козырёк продуктового. С улицы, от подъезда, всё загораживает та самая ближняя липа.
Калитку было видно только из правого угла кухонного окна на четвёртом этаже. Из того окна, которое Тамара Ивановна продала, чтобы её внучка осталась в этом городе.
— Я это поняла в августе, когда уже задаток взяла, — сказала Тамара Ивановна. — Стою вот тут, мою посуду, а на той стороне дети выходят. И до меня доходит, что я сама себя из этого окна выселила. За такое, Мариночка, только смеяться.
Она допила чай, отставила кружку и посмотрела на Марину прямо.
— Вы не думайте, я в суд не пойду и заявлений писать не буду. Я вам сделку не испорчу. Мне только четверть часа в субботу. Вы мужу-то скажите, что я не за квартирой хожу. Он ведь из-за квартиры, я по лицу видела, когда ключи отдавала.
— Скажу, — сказала Марина.
В тот же день, после того как Тамара Ивановна ушла, Марина сделала одну вещь, про которую потом Антону рассказала не сразу.
Она оделась, вышла из подъезда и пошла к школе искусств, считая шаги. Получилось сто шестьдесят четыре её шага до калитки.
Она встала у бетонного бордюра, где сидела девочка, и посмотрела наверх. Четвёртый этаж, третье окно справа. Стекло отсюда казалось тёмным и пустым, в нём отражалось небо. Марина знала, что на этом стекле есть отпечаток ладони, и всё равно не могла его разглядеть.
А потом она вспомнила, как девочка держала поднятую руку и смотрела вверх, и поняла, что девочка тоже ничего не видит.
Она просто знает.
Антон пришёл с работы в двадцать минут четвёртого, злой, потому что «Газель» оказалась с гнилыми лонжеронами, а хозяин требовал отдать машину к обеду.
Марина дождалась, пока он вымоет руки и сядет, и рассказала всё. Не по частям, а целиком, как ей рассказала Тамара Ивановна: про Виталия, про Юлию, про суд, про Череповец, про миллион девятьсот, про комнату на Ткачей, про сто шагов и про калитку, которую видно только из их кухни.
Антон слушал и ни разу не перебил.
Когда она закончила, он встал, прошёл на кухню и встал в тот угол, у правого откоса, вплотную к холодильнику. Постоял, чуть присев. Посмотрел на улицу. На стекле перед его лицом был отпечаток чужой ладони.
— Значит, она тут платок свой не забыла, — сказал Антон. — Она тут четыре субботы у нас стояла и молчала, потому что боялась, что если скажет, то мы тем более не пустим.
— Похоже, — сказала Марина.
— А я замок поменял, — сказал Антон.
— Антон.
— Марин, я замок поменял и ключи в мусоропровод выкинул. Все четыре.
Вечером он спросил из комнаты:
— А она стоя эти пятнадцать минут?
— Стоя, — ответила Марина.
— Все четыре раза стоя? — переспросил он.
— Все пять, — сказала Марина.
В следующую субботу, восемнадцатого октября, Антон Гущин впервые за три месяца не поехал в сервис. Он позвонил в пятницу мастеру и сказал, что выйдет в воскресенье вместо субботы, и мастер поворчал и согласился.
В одиннадцать он сам открыл дверь.
Тамара Ивановна стояла на площадке и, увидев его, сделала полшага назад.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я, наверное, не вовремя.
— Вовремя, — сказал Антон. — Проходите. Только у нас табуретка одна была, я вторую из гаража привёз, она рабочая, но я её протёр.
Табуретка стояла на кухне, в правом углу, вплотную к холодильнику, развёрнутая к окну. Антон вечером в четверг замерял высоту от пола до стекла и подпиливал ножки, чтобы человеку среднего роста было видно калитку сидя.
Тамара Ивановна посмотрела на табуретку, потом на Антона, потом опять на табуретку.
— Это вы зачем? — спросила Тамара Ивановна.
— Садитесь, — сказал Антон. — Пятнадцать минут стоять на четвёртом этаже после лестницы, оно ни к чему.
Она села, боком, чтобы видеть окно, и положила холщовую сумку на колени. И с этой субботы приходила уже не в пальто, а в пуховике, потому что похолодало, и Антон каждый раз говорил ей из коридора одно и то же:
— Тамара Ивановна, вы пуховик снимайте, а то потом на улицу выйдете распаренная.
И она каждый раз отвечала:
— Да я на минутку.
И не снимала.
В третью субботу Антон спросил у неё то, что Марина спросить не решалась.
— А Кира-то знает, что вы тут?
— Не знает, — сказала Тамара Ивановна. — Откуда ей знать. Я ей ничего не передавала и передавать не буду, это же через Юлю всё пойдёт, а нельзя.
— А руку она зачем тогда поднимает? — спросил Антон.
Тамара Ивановна помолчала.
— Она с третьего раза начала, — сказала она наконец. — Я сначала думала, она голубей смотрит, там на крыше гаражей голуби сидят. А она стоит лицом к дому и руку держит. Каждую субботу. Я не знаю, Антон, зачем.
Антон принёс телефон и снял видео через стекло, через липу, через сто двадцать метров. Получилось мутное пятно вишнёвого цвета, красная шапка и поднятая рука. Вечером он прокручивал это видео раз двадцать, увеличивая пальцами, и потом позвал жену.
— Марин, — позвал Антон. — Смотри не на руку. Смотри, куда она смотрит.
Девочка смотрела не на крышу и не на голубей. Она смотрела на четвёртый этаж, на третье окно справа, и держала руку поднятой ровно до того момента, пока в кадре не появлялась белая «Калина».
— Она этот отпечаток видит, — сказал Антон. — С земли, на солнце, мокрый след на стекле заметный.
Марина в это не поверила. Она сказала, что со ста двадцати метров ладонь на стекле не разглядеть, и что девочка просто привыкла так стоять.
А через три недели выяснилось, что права была не она.
Восьмого ноября, в субботу, в двадцать минут двенадцатого, когда Тамара Ивановна уже ушла, в дверь квартиры сорок шесть позвонили снова.
На площадке стояла женщина лет тридцати четырёх в чёрном пальто, с волосами в низком хвосте, и держала сложенный вдвое лист бумаги. Внизу, у подъезда, стояла белая «Калина» с аварийкой.
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Я Юлия. Вы, я так понимаю, новая хозяйка.
— Марина.
— Марина, — повторила Юлия. — Кто из вас двоих её сюда пускает?
— Я, — сказала Марина.
Юлия развернула лист и повернула его к ней.
Это был рисунок цветными карандашами. Дом в четыре этажа, окна квадратиками, и в одном квадратике верхнего ряда синим карандашом нарисована рука. Одна рука, без человека. Под домом жёлтая полоса дороги и маленькая фигурка в красной шапке.
— Это моя дочь в среду принесла из школы, — сказала Юлия. — Я спросила, что это. Она сказала: это дом, где живёт бабушка Тома, и бабушка не выходит.
Марина посторонилась и открыла дверь шире.
— Проходите, — сказала она.
Юлия разулась в коридоре, осталась в пальто и дальше прихожей не пошла.
— Я пятнадцать минут, у меня ребёнок в машине, — сказала она. — Объясните мне по-человечески. Она сюда ходит смотреть, как я дочь забираю? Она меня контролирует?
— Она смотрит на Киру, — сказала Марина. — Пятнадцать минут, с одиннадцати до четверти двенадцатого. Она не выходит на улицу и к калитке не подходит. Она сказала, что вам обещала.
Юлия молчала.
— Вы знаете, что она эту квартиру продала? — спросила Марина.
— Я знаю, что она где-то живёт в другом районе, — сказала Юлия. — Виталик сказал, что мать разменялась удачно.
— Она комнату купила, — сказала Марина. — Четырнадцать метров, на Ткачей, в трёхкомнатной, с двумя соседями.
Юлия посмотрела на неё внимательно, как смотрят на человека, который, возможно, сейчас соврёт.
— А доля? — сказала она. — Миллион девятьсот Виталик откуда взял?
— Отсюда, — сказала Марина и обвела рукой коридор. — Из этой квартиры.
В прихожей стало тихо так, что слышно было, как у Нины Степановны в сорок пятой работает телевизор.
— Он мне сказал, что кредит взял, — проговорила Юлия. — Под залог тягача.
— Я знаю только, — сказала Марина, — что пятнадцатого августа за квартиру заплатили три миллиона сто, а миллион девятьсот она отдала сыну в тот же день. Это она сама сказала, в этой кухне, месяц назад.
Юлия перевела взгляд в глубину квартиры.
На холодильнике, под магнитом с надписью «Кострома», до сих пор висел двойной тетрадный лист в клетку, где чужой аккуратной рукой было написано про воду, про розетку, которая искрит, и про порядок закрывания балконной двери. Гущины его не снимали, потому что про балконную дверь там было написано правильно.
— Можно мне на кухню? — спросила Юлия.
— Сейчас там нечего смотреть, — сказала Марина. — Двадцать минут двенадцатого, Кира уже с вами.
— Я не сейчас. — Юлия сложила рисунок и убрала во внутренний карман. — Я в субботу приду. В следующую. В одиннадцать. Виталик как раз дома будет, он Киру и отведёт.
— Хорошо, — сказала Марина.
— И ещё, — сказала Юлия уже с порога. — Вы ей не говорите, что я приходила. Я хочу сама посмотреть, а не чтобы мне показывали.
В пятницу вечером Марина позвонила Тамаре Ивановне.
Это был самый трудный звонок за всю осень, и Марина потом два дня жалела, что не придумала ничего лучше.
— Тамара Ивановна, вы завтра не приходите, — сказала она. — Так надо. Я не могу сейчас объяснить, но это не потому, что мы передумали.
На той стороне было слышно, как в коридоре коммуналки кто-то передвигает вёдра.
— Поняла, — сказала Тамара Ивановна. — Спасибо вам за эти два месяца, Мариночка. Вы не переживайте, я всё понимаю.
— Тамара Ивановна, вы не то поняли, — сказала Марина.
— Да я ничего не поняла, — сказала Тамара Ивановна и положила трубку.
Пятнадцатого ноября, в субботу, без пяти одиннадцать, Юлия Реброва вошла в квартиру сорок шесть, разулась, прошла на кухню и села на табуретку с подпиленными ножками, боком к окну, как садилась свекровь.
Антон и Марина ушли в комнату и закрыли за собой дверь, потому что стоять у неё за спиной было нельзя.
Они сидели на диване в большой комнате, где над батареей всё ещё выпирал пузырь на обоях. Из кухни не доносилось ничего.
В пять минут двенадцатого Юлия сказала оттуда, негромко:
— Марина. Подойдите.
Марина зашла на кухню.
Юлия сидела на табуретке, чуть наклонившись вперёд, и смотрела через стекло на калитку школы искусств номер два.
Там, у бетонного бордюра, стояла девочка в вишнёвой куртке и красной вязаной шапке, лицом к дому, и держала поднятой правую руку.
Окно, в которое она смотрела, было пустое.
— Сколько это уже? — спросила Юлия, не поворачиваясь.
— С шестого сентября, — сказала Марина.
— А до сентября? — спросила Юлия.
— До сентября она тут жила, — сказала Марина.
Девочка держала руку десять минут. Опустила один раз, чтобы поправить папку с нотами, и снова подняла. В четверть двенадцатого к калитке подошёл высокий мужчина в тёмной куртке, взял её за руку, и они пошли к остановке.
Юлия сидела на табуретке ещё минуты две.
— Она мне в марте, в суде, в коридоре, сказала одну фразу, — проговорила она наконец. — Что я через год сама Киру привезу, потому что одна не справлюсь. И что она тогда посмотрит, умею я просить или не умею.
— Она мне говорила, что наговорила лишнего, — сказала Марина. — Что её за это можно не пускать на порог.
— Можно, — сказала Юлия. — Я полтора года эту фразу в себе носила.
Она встала, задвинула табуретку на место, в правый угол, вплотную к холодильнику, и пошла в коридор обуваться.
— Адрес дайте, — сказала она. — Ткачей, дом пять. Квартира какая?
Двадцать девятого ноября, в субботу, в пять минут двенадцатого, Марина стояла на кухне у правого откоса и смотрела на калитку.
Девочка в вишнёвой куртке была там. И рядом с ней, в тёмно-синем пуховике, стояла Тамара Ивановна и держала в руках её папку с нотами.
Рука у девочки была не поднята. Рука у девочки была в бабушкиной.
Белая «Калина» стояла в двадцати метрах от них, у гаражей, с заглушённым двигателем, и Юлия из машины не выходила.
Как это вышло, Тамара Ивановна рассказала Гущиным сама, в декабре.
Юлия приехала на Ткачей в понедельник вечером и минут пять стояла в дверях четырнадцатиметровой комнаты, где у стены стоял шкаф с Юбилейной, у окна стол с Юбилейной и на стене висели те же часы.
Потом сказала:
— По субботам с одиннадцати до половины двенадцатого. У калитки. Я буду в машине, недалеко. Один раз увижу, что вы ей что-то про меня говорите, и всё закончится.
— Хорошо, — сказала Тамара Ивановна.
— И про квартиру ей не говорите. Ни ей, ни Виталику, что я знаю. С Виталиком я сама разберусь.
— Хорошо, — сказала Тамара Ивановна.
Она соглашалась на всё, потому что торговаться было не о чем.
В декабре в квартире сорок шесть по субботам в одиннадцать больше не звонили.
Отпечаток ладони на стекле перестал появляться. Марина один раз вымыла окно уже нормальным средством, которое купили в декабре вместе с гирляндой, и стекло осталось чистым.
Табуретку с подпиленными ножками Антон не унёс обратно в гараж. Она так и стоит в правом углу кухни, вплотную к холодильнику, развёрнутая к окну, и на неё складывают пакеты.
В январе Антон съездил на Ткачей и перевесил Тамаре Ивановне дверь в комнате, потому что она задевала за пол, и заодно поменял ей смеситель. Денег не взял. Тамара Ивановна сунула ему в пакет две банки кабачковой икры, и эти Гущины уже открыли.
А в конце февраля она пришла к ним в гости. Не в субботу, в четверг, и не в одиннадцать, а после шести.
Сняла пуховик в коридоре, надела свои тапки из холщовой сумки, прошла на кухню, села на ту самую табуретку и развернула её к столу.
Спиной к окну.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
