Отец-страховщик был против астрономии, и сын по его воле три года учил право в Оксфорде, в 23 года пошёл в учителя испанского и тренеры школьной баскетбольной команды, а в 33 года зачеркнул одну букву на стеклянной пластинке и доказал, что Вселенная огромна 😯: Эдвин Хаббл

В ночь с 5 на 6 октября 1923 года небо над горой Маунт-Вилсон в Калифорнии наконец прояснилось. Под куполом стоял самый большой телескоп на планете, стодюймовый рефлектор Хукера. Высокий астроном снял с него стеклянную фотопластинку, на которую сорок пять минут собирал свет туманности Андромеды. На конверте записали номер: H335H, «Хукер, пластинка 335, снимал Хаббл».

На пластинке он разглядел три крошечные точки, похожие на только что вспыхнувшие звёзды, и пометил их буквой N. Так астрономы отмечают новые звёзды, вспыхнувшие ненадолго. Потом спустился в контору обсерватории в Пасадене, полез в архив, сравнил со старыми снимками той же туманности, снятыми ещё в 1909 году, и одну букву зачеркнул. Рядом вывел крупно: «VAR!» С восклицательным знаком.

Эта пластинка стала самой знаменитой из всех, что когда-либо снимали на Маунт-Вилсон. Она доказала, что Вселенная не кончается на краю нашей Галактики.

Человеку, который нарисовал этот восклицательный знак, было тридцать три года. Десятью годами раньше он учил подростков испанскому в обычной школе маленького городка в Индиане и тренировал школьную баскетбольную команду. До того три года изучал в Оксфорде право, потому что так хотел отец. А отец считал астрономию пустой тратой жизни.

Звали астронома Эдвин Хаббл.

Внук, которому дед напечатал письмо

Эдвин Пауэлл Хаббл родился 20 ноября 1889 года в городке Маршфилд, штат Миссури. Семья жила не там: родители просто гостили у дедушки с бабушкой, когда пришло время рожать. Всего детей у Хабблов было семеро, три сына и четыре дочери. Эдвин был пятым ребёнком и вторым сыном.

Отец, Джон Пауэлл Хаббл, работал в страховании, а со временем стал управляющим в страховой компании. Человек он был строгий, убеждённый баптист, дома требовал, чтобы дети слушались сразу и без вопросов. Маленького Эдвина шлёпали, подросшего пороли. Через много лет Хаббл вспоминал об этом без обиды. «Мне это пошло только на пользу», — говорил он жене.

Мать, Вирджиния Ли Джеймс, была родом из Вирджиния-Сити в Неваде.

В 1900 году отец получил контору в Чикаго и поселил семью в тихом пригороде Уитон, штат Иллинойс. Там Эдвин рос среди полей и рощиц: бродил за городом, высматривал птиц и зверей, плавал, зимой катался на коньках. Читал запоем Жюля Верна и Генри Райдера Хаггарда, а «Копи царя Соломона» любил больше всего.

С дедушкой по отцу мальчик переписывался. Однажды дед спросил двенадцатилетнего внука про Марс. Ответ ему так понравился, что старик отнёс письмо в газету в Спрингфилде, и её напечатали. Так Эдвин впервые попал в газету.

Первые свои деньги Эдвин заработал, как многие мальчишки Уитона: разносил по утрам газеты.

«Ни разу не видел, чтобы ты учился»

В старшей школе Уитона высокого, крепкого Эдвина знали прежде всего как спортсмена. Любимой игрой был американский футбол, но он выходил и на беговую дорожку, и в сектор для прыжков. Учился хорошо по всем предметам, кроме правописания.

В 1906 году на одних школьных соревнованиях по лёгкой атлетике он взял семь первых мест и одно третье. В том же году установил рекорд штата Иллинойс среди школьников по прыжкам в высоту.

Через много лет жена Хаббла, Грейс, удивилась, как точно муж на глаз назвал её рост, пять футов четыре дюйма. Он объяснил коротко:

— Я был прыгуном в высоту, дорогая.

В день выпуска, весной 1906 года, директор школы вызвал Эдвина и сказал при всех:

— Эдвин Хаббл, я наблюдал за вами четыре года и ни разу не видел, чтобы вы учились хотя бы десять минут.

Повисла пауза. Юноша, по его воспоминаниям, похолодел. А директор продолжил:

— Вот вам стипендия в Чикагский университет.

Стипендию, правда, по ошибке присудили сразу двум выпускникам, и деньги пришлось поделить пополам. Остальное Эдвину предстояло добывать самому.

Чикаго: баскетбол, Милликен и чужие рассказы

В Чикагский университет он поступил шестнадцатилетним, младше большинства однокурсников. Мать, провожая его из дома, попросила бросить футбол. Слово он сдержал по-своему: вместо футбола занялся баскетболом. Чикагская команда, в которой он играл, в 1907 году впервые выиграла чемпионат конференции, которую потом назовут «Большой десяткой», а в 1909-м снова стала чемпионом.

На жизнь он зарабатывал репетиторством и летними подработками. На третьем курсе получил стипендию по физике и место лаборанта у Роберта Милликена, будущего нобелевского лауреата. Учился математике, астрономии и философии.

Летом Эдвин уезжал с изыскателями в леса у Великих озёр, где железные дороги наперегонки тянули ветки к рудникам. Работал землемером. Городки там были суровые. Хаббл потом рассказывал жене, как однажды вечером на путях к нему пристали двое громил. Он рассмеялся и прошёл мимо, получил нож в спину пониже лопатки, развернулся, одного уложил, а второй сбежал.

Рассказывал он и про бокс. Будто бы в университете дрался так здорово, что импресарио уговаривали его перейти в профессионалы и готовиться к бою с чемпионом мира в тяжёлом весе Джеком Джонсоном.

Эти истории вошли в первые биографии, ведь записала их жена с его слов. Подтверждений им, однако, не нашлось. Биограф Гейл Кристиансон, который в 1990-х перерыл архивы и письма, пришёл к выводу, что многое Хаббл приукрашивал, а кое-что сочинял. Он всю жизнь строил себе романтический образ. Что он занимался в университете боксом, правда. Что в нём видели соперника Джеку Джонсону, известно только от него самого.

А вот что точно было правдой: отец хотел видеть сына юристом. Против астрономии он возражал категорически. Биограф передаёт его мнение так: всех астрономов Америки и Европы, вместе взятых, можно рассадить в одном не самом большом классе.

В 1910 году Эдвин получил диплом бакалавра. И в том же году выиграл стипендию, которая отправила его через океан.

Плащ, трость и оксфордский выговор

Стипендию Родса учредили за несколько лет до того по завещанию британского магната Сесила Родса. Она давала молодым американцам три года учёбы в Оксфорде. Двадцатилетний Эдвин Хаббл получил её от штата Иллинойс и в сентябре 1910 года уехал в Англию, в Куинз-колледж.

Что изучать, решал не он. Перед отъездом сын пообещал отцу заниматься правом. Так и сделал: два года читал юриспруденцию, римское и английское право, и в 1912 году получил степень бакалавра. На третий год начал было следующую юридическую степень, но бросил её и взялся за испанский язык и литературу.

Астрономия никуда не делась. В Оксфорде Хаббл стал своим человеком в обсерватории Рэдклиффа. Выступал за колледж в лёгкой атлетике, играл в водное поло, боксировал.

И очень быстро превратился в англичанина. Точнее, в то, каким англичанина представлял себе парень из Миссури. Он завёл мешковатые брюки-гольф, твидовый норфолкский пиджак, длинный чёрный плащ и трость. Стал старательно вытравливать из речи американский выговор.

— Мы смеялись над тем, как он пытается усвоить крайнее английское произношение, — вспоминал его оксфордский товарищ Якоб Ларсен. — Остальные из нас старались сохранить то, с которым приехали из дома.

Плащ и английские манеры Хаббл сохранит на всю жизнь. Коллег-американцев его «оксфордский» выговор потом будет раздражать годами.

Матери он писал из Оксфорда длинные письма. В одном из них, в 1910 году, есть строчка, которую биографы цитируют до сих пор: «Иногда мне кажется, что я способен на то, на что обычный человек не решится, если только найду дело, ради которого можно бросить всё остальное и посвятить ему жизнь». В другом письме двадцатилетний студент рассуждал, что работа приятна, только если ведёт к великой цели, такой великой, что одна мечта о ней пересиливает отвращение к труду.

И ещё одна строчка, совсем другого тона: «Всегда очень весело посмотреть человеку в глаза и взять над ним верх одним только самообладанием».

Из Оксфорда пошла и самая громкая из его историй. Будто бы там он провёл показательный бой с чемпионом Франции, знаменитым боксёром Жоржем Карпантье. По одной версии, свёл бой вничью. Эта история попала даже в биографический очерк Национальной академии наук 1970 года. Документов о таком бое биографы не нашли, а Кристиансон прямо относит его к числу выдумок, которыми Хаббл, по словам биографа, старался произвести впечатление на будущую жену.

Письмо из Луисвилла

Пока сын учился в Англии, семья переехала. В 1909 году отец перевёз всех из Чикаго в маленький Шелбивилл, штат Кентукки: хотел, чтобы дети росли в тихом городке. В 1911-м Хабблы перебрались в соседний Луисвилл, в дом на Брук-стрит.

Джон Пауэлл Хаббл тяжело болел, у него отказывали почки. По данным биографов, он настаивал, чтобы сын не бросал Оксфорд и доучивался: денег на то, чтобы потом вернуться и закончить последний год, у семьи могло и не найтись.

19 января 1913 года отец умер дома в Луисвилле. Ему было пятьдесят два. Эдвину было двадцать три, и в тот день он находился по другую сторону океана. Отца похоронили на луисвиллском кладбище Кейв-Хилл без него.

Летом 1913 года Хаббл вернулся в Америку. Теперь он был старшим мужчиной в доме. Мать, две сестры, Хелен и Люси Ли, и младший брат Генри ждали его в Луисвилле. На лето приехал и брат Уильям, студент Висконсинского университета. Чтобы всем хватило места, семья сняла дом попросторнее на Эверетт-авеню.

Отцовская мечта сбылась наполовину. Сын выучился на юриста. Оставалось только стать им.

Учитель испанского в плаще

Летом Эдвин подрабатывал переводами испанских бумаг для одной импортной фирмы. А осенью 1913 года его взяли учителем в старшую школу городка Нью-Олбани, штат Индиана. Городок стоит прямо напротив Луисвилла, на другом берегу реки Огайо.

Работы было много и самой разной. Он преподавал испанский, физику и математику, а заодно тренировал школьную баскетбольную команду. Выпускник Оксфорда, обладатель стипендии Родса, человек, читавший Канта в оригинале, проверял тетрадки по алгебре и гонял мальчишек на баскетбольных тренировках.

Нью-Олбани такого учителя ещё не видел. Высокий, широкоплечий, с английским выговором. На командной фотографии баскетболистов 1913–1914 годов он стоит в заднем ряду в плаще. Тренеры провинциальных школ, мягко говоря, плащей не носили. Старшеклассницы, по словам биографа, сходили с ума от красивого нового учителя.

Дело своё он при этом знал. Команда под его началом дошла до третьего места на чемпионате штата.

Ученики его полюбили. Выпускники 1914 года посвятили ему школьный альбом. Надпись в нём сохранилась: «Нашему любимому учителю испанского и физики, который был нам верным другом в последний школьный год и всегда был готов подбодрить и помочь нам и в классе, и на площадке, мы, выпуск 1914 года, с любовью посвящаем эту книгу».

Адвокат, которого не было

Потом, уже знаменитым, Хаббл рассказывал этот год иначе. По его словам, вернувшись из Англии, он сдал экзамен на право заниматься адвокатурой в Кентукки и целый год вёл дела в Луисвилле. Будто бы даже заработал на гонорарах десять тысяч долларов, по тем временам огромные деньги. И только потом махнул на право рукой.

Ничего из этого, как выяснили историки, не было. Физик из Луисвиллского университета Джоэл Гвинн в 1982 году проверил луисвиллский год Хаббла и пришёл к выводу, что адвокатской практики у него не было. Кристиансон пишет то же самое и даже резче: дальше от правды эти утверждения быть не могли. Весь этот год Хаббл учил школьников испанскому и тренировал баскетболистов.

Зачем было сочинять? Биографы предполагают, что ему было неловко за юридический диплом, который так и не превратился в профессию. Отцовское желание осталось невыполненным, а рассказ про успешную практику эту неловкость закрывал.

Легенда оказалась живучей. В очерке Национальной академии наук 1970 года, написанном по дневникам вдовы, прямо сказано, что 2 сентября 1913 года Хаббл сдал экзамен на адвоката и год «вполсилы» практиковал в Луисвилле. Ещё четверть века эту версию переписывали из книги в книгу.

Зато другая его фраза о том годе, похоже, честная. Он вспоминал, что тогда «бросил право ради астрономии» и понимал: «Даже если я окажусь второсортным или третьесортным, значение имела только астрономия».

Двадцать четыре года, начинать сначала

В мае 1914 года учебный год в Нью-Олбани закончился. Хаббл написал в Чикагский университет и попросился в аспирантуру по астрономии. Помог бывший профессор, и в августе 1914 года он навсегда уехал из Луисвилла. Ему было двадцать четыре. Диплом юриста у него был, а в астрономии он снова начинал с ученической скамьи.

Аспирантов-астрономов Чикагский университет отправлял в Йеркскую обсерваторию, на берег озера Женева в Висконсине. Там стоял знаменитый сорокадюймовый линзовый телескоп, самый большой рефрактор в мире. Только время на нём доставалось старшим. Новичку отдали небольшой отражательный телескоп, который до того мало кому был нужен.

На нём Хаббл и учился ремеслу. Осенью 1915 года он снял первую из сотен своих пластинок: туманность NGC 2261 в созвездии Единорога. Сравнил её со снимками прежних лет и увидел, что туманность заметно изменила форму. Делать громких выводов он не стал и написал фразу, по которой потом узнают его осторожность: «Никаких попыток объяснить это явление здесь не делается».

Занимали его туманности, слабые размытые пятнышки света на ночном небе. Их уже были открыты тысячи, но никто толком не знал, что это такое. Одни астрономы считали их облаками газа внутри нашей звёздной системы. Другие думали, что это далёкие звёздные острова, такие же огромные, как наш Млечный Путь. Решить спор было нечем. Хаббл так и записал: всё придётся отложить до появления «инструментов более мощных, чем те, которыми мы располагаем сейчас».

Ещё в аспирантуре ему поручили присматривать за общежитием Снелл-холл, где жили самые буйные студенты. Хаббл потом рассказывал, что хлопот с ними не было: отчасти, наверное, потому, что он когда-то получил университетскую спортивную букву и занимался боксом.

Телеграмма в Пасадену

Весной 1917 года ему пришло письмо, о котором мечтал бы любой молодой астроном. Джордж Эллери Хейл, основатель обсерватории Маунт-Вилсон в Калифорнии, звал его к себе в штат. Там как раз заканчивали собирать стодюймовый телескоп, который должен был стать крупнейшим на планете.

Письмо пришло в апреле. В том же апреле Америка вступила в Первую мировую войну.

Хаббл пошёл добровольцем. Сначала надо было закончить диссертацию, и он уговорил своего научного руководителя, директора обсерватории Эдвина Фроста, перенести защиту пораньше. Работа называлась «Фотографические исследования слабых туманностей» и занимала всего семнадцать страниц. Хаббл сам признавал, что она «выглядит жидковато». По воспоминаниям, он просидел над ней всю ночь, а утром пошёл сдавать устный экзамен. Ему было двадцать семь.

Хейлу ушла короткая телеграмма: «Сожалею, не могу принять ваше приглашение. Ухожу на войну».

Служил он в 343-м пехотном полку 86-й дивизии, сначала капитаном, потом майором. Во Францию дивизия прибыла в сентябре 1918 года, за полтора месяца до перемирия. В боях как единое целое она так и не участвовала: её раздёргали на пополнение другим частям. Сам Хаббл позже рассказывал, что в начале ноября его контузило разрывом снаряда и повредило правый локоть. Документально подтвердить его фронтовые рассказы биографам так и не удалось.

После перемирия майор Хаббл остался в Англии и несколько месяцев провёл в Кембридже, снова занимаясь астрономией.

Майор приезжает на гору

Хейл своего приглашения не отменил. Летом 1919 года в Кембридж одно за другим шли письма из Пасадены, всё более нервные. «Пожалуйста, приезжайте как можно скорее, — писал Хейл. — Мы рассчитываем очень скоро ввести стодюймовый телескоп в строй, и к вашему приезду работы будет предостаточно».

Хаббл не спешил. До Нью-Йорка он отплыл месяца через четыре после первого письма, демобилизовался в Сан-Франциско и в начале сентября 1919 года явился в Пасадену. В военной форме: расставаться с ней ему явно не хотелось. Майору было двадцать девять лет. Кроме армии, он ни разу не работал на постоянной должности, если не считать года в школе Нью-Олбани.

Над городом поднималась гора Маунт-Вилсон, больше тысячи семисот метров высотой, с извилистой грунтовой дорогой наверх. На вершине стоял новый телескоп. Его зеркало отлили во Франции, на стекольном заводе Сен-Гобен: диск поперечником в сто один дюйм, около двух с половиной метров, весом около пяти тонн. Шлифовали его почти пять лет. Деньги на зеркало дал лос-анджелесский бизнесмен Джон Хукер, и телескоп назвали его именем.

Хаббл полюбил эти ночи. Под куполом было холодно и темно, ассистента было почти не видно, светился только огонёк его трубки. Купол с грохотом поворачивался, телескоп наводили на нужный участок неба, и начиналась долгая выдержка.

Ночь, когда «N» стала «VAR!»

Главный спор астрономов тех лет касался всё тех же туманностей. Самым авторитетным знатоком Млечного Пути был коллега Хаббла по Маунт-Вилсон Харлоу Шепли. По его расчётам, наша Галактика имела в поперечнике около трёхсот тысяч световых лет, и это и была вся Вселенная. Спиральные туманности, считал Шепли, лежат внутри неё. Весной 1921 года он уехал руководить обсерваторией Гарварда.

Измерить расстояние до туманности было бы можно, если бы в ней удалось разглядеть звезду особого рода, цефеиду. Такие звёзды мерно разгораются и тускнеют, и по длине этого цикла можно узнать их настоящую яркость, а значит, и расстояние. Это открыла сотрудница Гарвардской обсерватории Генриетта Ливитт.

4 октября 1923 года Хаббл снимал спиральный рукав туманности Андромеды. Погода была отвратительная, изображение дрожало. Сорок минут выдержки дали подозрительную точку, похожую на новую звезду. Хаббл решил проверить её на следующую ночь.

5 октября небо было чище. Он увеличил выдержку на пять минут, до сорока пяти. Пластинка H335H подтвердила точку, а заодно показала ещё две. Все три Хаббл пометил буквой N.

Потом он спустился в Пасадену и сел за архив. Одна из трёх «новых» звёзд оказалась вовсе не новой. Она была на прежних снимках Андромеды, вплоть до пластинки 1909 года, только то ярче, то бледнее. Хаббл построил кривую её блеска. Звезда меняла яркость с периодом чуть больше тридцати одного дня. Это была цефеида.

Дальше оставалось посчитать. По методу самого же Шепли выходило, что звезда находится почти в миллионе световых лет от Земли. В три с лишним раза дальше, чем простиралась вся Вселенная Шепли. Туманность Андромеды оказалась отдельной огромной звёздной системой, галактикой, такой же, как наша.

Хаббл взял ручку, зачеркнул на пластинке букву N и написал «VAR!», от слова variable, переменная.

Ему было тридцать три года. Девять лет назад он вёл уроки испанского в Нью-Олбани.

«Вот письмо, которое разрушило мою Вселенную»

Торопиться Хаббл не стал. Четыре месяца он искал в Андромеде новые переменные звёзды и нашёл ещё одну цефеиду. Только тогда написал Шепли. Письмо было сухое и чуть насмешливое, в духе его оксфордских привычек: «Мне кажется, при внимательном изучении длинных выдержек найдутся и другие переменные. В общем, следующий сезон обещает быть весёлым».

Когда письмо пришло в Гарвард, в кабинете Шепли сидела аспирантка Сесилия Пейн. Шепли прочитал его и протянул ей через стол.

— Вот письмо, которое разрушило мою Вселенную, — сказал он.

26 февраля 1924 года Хаббл женился на Грейс Бёрк. Это её дневники через много лет станут главным источником о его жизни, вместе с его же приукрашенными рассказами.

Сам он на научный съезд не поехал. 1 января 1925 года на заседании Американского астрономического общества в Вашингтоне его работу «Цефеиды в спиральных туманностях» зачитал вслух принстонский астроном Генри Норрис Рассел. Работа разделила премию за лучший доклад. Журналисты потом назовут этот день днём, когда человечество открыло Вселенную: в ней оказалась не одна галактика, а бесчисленное множество.

Что было потом

В 1929 году Хаббл показал, что далёкие галактики разбегаются от нас, и тем быстрее, чем дальше они находятся. Из этого следовало, что Вселенная расширяется. Закон, связывающий скорость и расстояние, носит его имя, а с 2018 года ещё и имя бельгийца Жоржа Леметра, который пришёл к той же идее двумя годами раньше.

Эдвин Хаббл умер 28 сентября 1953 года в Сан-Марино, Калифорния, от тромба в сосудах мозга. Ему было шестьдесят три. Похорон не было, а где он похоронен, вдова так никому и не сказала.

В апреле 1990 года на орбиту вывели космический телескоп. Его назвали «Хаббл».

Отец, который считал, что всех астрономов можно рассадить в одном классе, не дожил даже до того дня, когда сын бросил право. А сын, проучившись три года на юриста и проработав год школьным учителем, однажды ночью зачеркнул одну букву на стеклянной пластинке. Классная комната для астрономов с того дня стала гораздо больше.