Вечером в первых числах января 1924 года в бильярдной «Амбассадор» на углу Бродвея и 52-й улицы стучали шары. За одним из столов играли двое: композитор Джордж Гершвин, которому было двадцать пять, и поэт-песенник Бадди Де Сильва. Рядом сидел старший брат Джорджа, Айра, с газетой в руках. Это был свежий номер «Нью-Йорк трибюн», датированный 4 января.
В разделе развлечений Айра наткнулся на небольшую заметку под заголовком «Что такое американская музыка?». Речь шла о концерте, который готовил Пол Уайтмен, самый знаменитый бандлидер Америки. Айра прочитал её вслух. В конце стояла фраза: «Джордж Гершвин работает над джазовым концертом».
Никакого концерта Джордж не писал. Уайтмен действительно заговаривал с ним о большой вещи для своего оркестра, но Гершвин был занят бродвейским мюзиклом и от затеи, по одной версии, вежливо отказался, а по другой просто о ней забыл. Концерт был назначен на 12 февраля. До него оставалось пять с небольшим недель.
Чтобы понять, как парень, который никогда не писал ничего крупнее песни, оказался в этой бильярдной с газетой и таким сроком, надо вернуться лет на двадцать пять назад, в Бруклин.
Яков со Снедикер-авеню
Родители Гершвина приехали в Нью-Йорк из Российской империи. Отец, Мойше Гершович, ещё в России работал закройщиком кожи для женской обуви. В Америку он перебрался в 1890 году вслед за девушкой, с которой познакомился ещё дома, Розой Брускиной, дочерью меховщика. В Нью-Йорке Мойше стал Моррисом, Роза стала Роуз. Моррис устроился мастером на фабрику модной женской обуви, и 21 июля 1895 года они поженились.
6 декабря 1896 года родился первенец, Айра. Семья сняла квартиру на втором этаже дома 242 по Снедикер-авеню в бруклинском районе Ист-Нью-Йорк. Там 26 сентября 1898 года появился второй сын. В свидетельстве о рождении его записали Джейкобом, то есть Яковом, в честь деда. Второго имени, вопреки американскому обычаю, ему не дали. Очень скоро все стали звать мальчика Джорджем.
Фамилию в семье писали как придётся: Гершовиц, Гершвайн, Гершвин. Окончательное написание, Gershwin, Джордж выберет сам, когда станет профессиональным музыкантом, и остальные потом подтянутся за ним. Позже родились ещё двое детей, Артур в 1900 году и Фрэнсис в 1906-м.
Отец был человеком предприимчивым и беспокойным. Он брался то за одно дело, то за другое: держал рестораны, потом турецкие бани. С каждым новым делом семья переезжала поближе к нему. К 1917 году Гершвины сменили около тридцати квартир. Жили в основном на Нижнем Ист-Сайде, в самом сердце еврейского театрального квартала. Братья бегали в местные театры, где играли на идише, и Джордж иногда выходил на сцену статистом.
Бедствовали ли они? Биографы спорят. Бывали тяжёлые времена, когда очередное предприятие отца прогорало и приходилось нести в ломбард мамины бриллианты. Но бывала и прислуга, и просторные чистые квартиры.
Чемпион Седьмой улицы
Джордж рос обычным уличным мальчишкой нью-йоркских доходных домов. Носился с друзьями по мостовой, хулиганил и катался на роликах. Айра потом с гордостью вспоминал, что брат был признанным чемпионом Седьмой улицы по этому делу.
Школа его не занимала, учителя на него жаловались.
«Ничего особенного о моём детстве не расскажешь. Музыка меня не интересовала, почти всё время я проводил с ребятами на улице, катался на роликах и вообще всем досаждал», — говорил он позже.
Впрочем, одна сцена из детства врезалась ему в память. Лет в шесть он брёл по 125-й улице в Гарлеме и остановился у дверей грошового зала игровых автоматов. Там механическое пианино играло «Мелодию фа мажор» Антона Рубинштейна.
«До сих пор не могу слышать эту мелодию без того, чтобы не увидеть себя у того зала. Стою босиком, в комбинезоне, и впитываю каждый звук», — вспоминал Гершвин, когда уже был знаменит.
Но потом мелодия кончилась, и мальчик побежал дальше. До настоящей встречи с музыкой оставалось ещё несколько лет.
Скрипка за окном
Она случилась в 1908 году, когда Джорджу было около десяти. В нью-йоркской публичной школе № 25 устроили концерт. Джордж на концерт не пошёл, болтался во дворе. Из открытого окна вдруг донеслась скрипка. Играл восьмилетний Макси Розенцвейг, маленький вундеркинд, и играл он «Юмореску» Дворжака.
Джордж застыл. Он потом называл эту минуту «вспыхнувшим откровением красоты».
Познакомиться со скрипачом надо было немедленно. Джордж встал у школьных дверей и ждал. Полило как из ведра. Он простоял под дождём полтора часа и промок до нитки, а Макси тем временем вышел из школы другим ходом.
Джордж не сдался. Он разузнал, где живёт скрипач, и прямо в мокрой одежде отправился к нему домой. Макси дома не было, но родители мальчика были так тронуты этим поклонником, что сами устроили знакомство.
Ребята подружились, хотя жили за сотню кварталов друг от друга. Макси рассказывал Джорджу о великих композиторах и объяснял, из чего складывается музыка. Джордж слушал жадно. Скрипачом Макси станет настоящим: под именем Макс Розен он потом будет выступать как концертный солист.
А Джордж нашёл, где играть самому. У приятеля на Седьмой улице стояла пианола, механическое пианино. Улучив минуту, Джордж садился за него и подбирал услышанные мелодии: правой рукой вёл напев, левой придумывал к нему гармонию. Дома об этом никто не знал.
Пианино для Айры
В 1910 году Гершвины жили на Второй авеню. Тут родители купили пианино. Покупали его для Айры. Старший сын был мальчиком тихим и книжным, учился хорошо, и ему уже начали давать уроки музыки. Джорджу было около двенадцати, и на него в этом смысле никто не рассчитывал.
Пианино в квартиру внесли через окно: подняли с улицы и втащили в переднюю комнату. Не успели его поставить, как Джордж сел за клавиши и сыграл модную песенку того сезона.
Айра потом вспоминал, что больше всего его поразила левая рука брата. Он и понятия не имел, что Джордж умеет играть.
Дальше всё решилось само собой. Айра к урокам быстро остыл и вернулся к своим книгам, причём, судя по всему, с облегчением. А инструмент вместе с уроками перешёл к младшему. Родители удивились, но мешать не стали.
«Мальчик гений»
Джордж учился с жадностью. Года два он переходил от одного соседского учителя к другому. Говорят, первой его наставницей была та же мисс Грин, что занималась с Айрой. Учителя давали ему что умели: гаммы, самоучители, лёгкие салонные пьески. Ему этого было мало.
Около 1913 года пианист оркестра под названием «Бетховенский симфонический» Джек Миллер познакомил четырнадцатилетнего Джорджа со своим будущим главным учителем. Его звали Чарльз Хамбитцер. Он был родом из Висконсина, из музыкальной семьи: прадед, по семейному преданию, играл на скрипке при русском царском дворе, отец держал музыкальный магазин в Милуоки. Хамбитцер играл в оркестре нью-йоркского отеля «Уолдорф-Астория» и владел едва ли не всеми инструментами: альтом, гобоем, фаготом, виолончелью, органом. Его товарищ по оркестру, музыкант Натаниэл Шилкрет, вспоминал, как однажды Хамбитцера подначили сесть за рояль. Тот предупредил, что не прикасался к нему годами, а потом по памяти сыграл подряд всё, что ему называли: Баха, Бетховена, Моцарта, Шопена, Листа. По словам Шилкрета, вскоре он стал самым занятым учителем в Нью-Йорке.
Новичок покорил его сразу. Хамбитцер написал сестре в Милуоки письмо, которое потом не раз цитировали биографы Гершвина:
«Мальчик гений. Он просто помешан на музыке и не может дождаться очередного урока. Ему хочется заниматься этой новомодной штукой, джазом и прочим. Но я ему пока не позволю. Сначала позабочусь, чтобы у него была прочная основа в настоящей музыке».
Хамбитцер ставил ему правильную технику, давал Шопена, Листа и Дебюсси и водил на симфонические концерты. Гершвин потом говорил, что это было первое большое музыкальное влияние в его жизни. Теорией с ним позже занимался ещё и Эдвард Килени.
Беда в том, что музыка не кормит. Это понимали все. Джорджа отдали в Коммерческую среднюю школу, где готовили к конторской работе. Мать по-прежнему видела его бухгалтером. Хорошо ему там не было, и надолго он там не задержался.
Пятнадцать долларов в неделю
В мае 1914 года пятнадцатилетний Джордж объявил дома, что бросает школу. Ему предложили работу в нотном издательстве.
В Нью-Йорке был квартал, где на одной улице теснились издатели популярных песен. Из каждого окна там одновременно бренчали десятки пианино, и шум стоял такой, будто кто-то колотит по жестяным кастрюлям. Отсюда и прозвище: Тин-Пэн-Элли, «переулок жестяных кастрюль». Здесь рождались почти все шлягеры Америки.
Издательство Джерома Ремика на Западной 28-й улице было крупным, с главной конторой в Детройте. Менеджер его профессионального отдела Моуз Гамбл послушал, как играет мальчишка, и взял его в штат. Платить пообещал пятнадцать долларов в неделю.
Мать сопротивлялась, но недолго. Отец, по воспоминаниям, даже вздохнул с облегчением: сын выбрал хоть какое-то ремесло. Так Джордж Гершвин стал самым молодым пианистом на Тин-Пэн-Элли.
Работа называлась «сонг-плаггер», от английского «plug», то есть проталкивать, рекламировать. Каждый день в издательство приходили певцы из варьете, водевильные актёры, руководители оркестриков. Им нужен был свежий номер для программы. Сонг-плаггер сидел в маленькой комнатке за пианино и проигрывал им новые песни издательства одну за другой, пока посетитель не выбирал. Если певице было высоко, он тут же перекладывал мелодию в другую тональность. Часами, день за днём, чужие песни.
«Ты здесь пианист»
Через какое-то время Джорджу стало тесно в чужих песнях. Он начал сочинять своё.
Однажды он набрался смелости и понёс свою песню Моузу Гамблу. Ответ запомнился ему надолго.
— Ты здесь пианист, а не автор, — сказал Гамбл. — Авторов у нас по контрактам и так хватает.
Песни он писать не бросил. Первую из них напечатало в 1916 году другое издательство, Гарри фон Тильцера. Называлась она длинно и смешно: «Когда они тебе нужны, их не достать, а когда они есть, они тебе не нужны». Слова написал Мюррей Рот. О том, сколько Джорджу за неё заплатили, рассказывают по-разному. По одной версии, семнадцатилетний автор получил пятьдесят центов. Сам Гершвин вспоминал иначе.
«Мюррей Рот получил за песню аванс в пятнадцать долларов. Я от аванса отказался, мне хотелось получить отчисления разом, одной суммой. Отчисления! Какое было волшебное слово. Через какое-то время я пришёл и попросил немного денег за песню. Мне дали пять долларов. И больше я не получил ни цента», — рассказывал он.
В том же 1916 году его песню впервые взяли на Бродвей, в ревю «Пассинг шоу». Он стал подрабатывать в фирмах, которые делали рулоны для механических пианино: наигрывал на них десятки, а может, и сотни пьес, своих и чужих, часто под вымышленными именами. Аккомпанировал певицам в водевиле. Его фортепианная пьеса «Риальто риплс» в 1917 году неплохо продавалась.
В том же году он ушёл от Ремика. Его взяли репетиционным пианистом в большое бродвейское ревю «Мисс 1917», музыку к которому писали Джером Керн и Виктор Херберт, первые величины американского театра. Платили тридцать пять долларов в неделю, больше чем вдвое против прежнего. Гершвин играл на репетициях, дирижировал оркестром в яме и подружился с обоими мэтрами.
Тридцать пять долларов за «доброе утро»
Его заметили. В начале 1918 года Макс Дрейфус, глава издательства «Хармс», одного из самых влиятельных на Тин-Пэн-Элли, предложил девятнадцатилетнему парню место штатного композитора.
Айра записал в дневнике условия: тридцать пять долларов в неделю за то, что брат числится в фирме, плюс пятьдесят долларов аванса и три цента с каждого экземпляра принятой песни.
— Никаких обязанностей у тебя нет, — объяснил Дрейфус. — Просто заходи по утрам и говори «здравствуйте».
На деле это значило одно: пиши. В том же году «Хармс» напечатал его песню. А Чарльз Хамбитцер, учитель, назвавший его гением, до настоящих успехов ученика не дожил. Четырьмя годами раньше от туберкулёза умерла его жена, а в 1918 году та же болезнь унесла и его самого.
Песня, написанная в автобусе
В 1919 году Гершвин сочинил с поэтом Ирвингом Сизаром песню «Суони», о тоске по родному Югу, по реке Суони. Сизар, которому было двадцать четыре, уверял, что набросал текст минут за десять, пока ехал в автобусе по Манхэттену, а закончили песню они в квартире у Гершвиных.
Сначала её поставили в ревю «Деми-тасс», которым 24 октября 1919 года открывался новый нью-йоркский театр «Кэпитол». Номер сделали пышно: шестьдесят хористок танцевали на тёмной сцене с электрическими лампочками на туфельках. Песня прошла почти незамеченной.
Всё изменил один вечер. Гершвин сидел за роялем на вечеринке и наигрывал свои песни. Среди гостей был Эл Джолсон, главная звезда Бродвея. Он услышал «Суони» и захотел её себе. Джолсон вставил песню в свой бродвейский спектакль «Синдбад», который и без того имел успех в театре «Зимний сад», а в январе 1920 года записал её на пластинку.
«После этого «Суони» разлетелась по всем четырём сторонам света», — говорил Гершвин.
Песня восемнадцать недель держалась в списках популярности, из них девять на первом месте. Разошлось около миллиона экземпляров нот и, по оценкам, два миллиона пластинок. За один 1920 год Гершвин получил около десяти тысяч долларов отчислений. Для парня, который шесть лет назад радовался пятнадцати долларам в неделю, это было целое состояние.
Композитор Артур Шварц потом заметил с иронией: ни одна из следующих песен Гершвина не продавалась так, как «Суони», хотя многие из них были куда тоньше и оригинальнее.
Человек песенок
Дела пошли в гору. В 1919 году на Бродвее вышел мюзикл «Ля-ля, Люсиль!», первый, где вся музыка была его. Среди авторов стихов был тот самый Бадди Де Сильва. Спектакль выдержал больше сотни представлений. С 1920 по 1924 год Гершвин каждый сезон сочинял по нескольку десятков номеров для ежегодного ревю продюсера Джорджа Уайта «Скандалы».
В «Скандалах» 1922 года играл оркестр Пола Уайтмена. Бандлидер присмотрелся к молодому композитору и запомнил его.
1 ноября 1923 года Гершвин аккомпанировал канадской певице Эве Готье на её концерте в Нью-Йорке. Готье пела вперемешку классику и бродвейские песенки, в том числе гершвиновские. Публике понравилось. После этого Уайтмен загорелся идеей покрупнее: целый концерт, который покажет, что джаз годится и для серьёзного зала. И для этого концерта ему нужна была большая вещь от Гершвина.
Гершвин отнёсся к разговору без энтузиазма. Времени нет, а такую вещь, скорее всего, придётся долго переделывать. К тому же у него на носу была премьера нового мюзикла «Милый чертёнок».
Отсюда и та бильярдная «Амбассадор», и заметка в «Нью-Йорк трибюн».
Звонок наутро
На следующее утро Гершвин позвонил Уайтмену. Бандлидер объяснил, откуда взялась заметка. Его соперник, руководитель оркестра Винсент Лопес, собирался перехватить идею и устроить свой джазовый концерт первым. Медлить было нельзя, и Уайтмен поспешил объявить о своём. Он попросил Гершвина написать хоть что-нибудь для фортепиано с оркестром. Срок прежний: 12 февраля. И уговорил.
Работать пришлось урывками, между репетициями мюзикла. «Милый чертёнок» обкатывали в Бостоне, и Гершвину пришлось туда ехать поездом. В дороге всё и сложилось.
«Это случилось в поезде, с его стальными ритмами, с его грохотом и перестуком, который так часто подстёгивает композитора. Я нередко слышу музыку в самой сердцевине шума. И вот там я вдруг услышал, и даже увидел на бумаге, всё строение рапсодии от начала до конца. Я услышал её как музыкальный калейдоскоп Америки, нашего огромного плавильного котла, нашей ни на что не похожей национальной энергии, нашего столичного безумия», — рассказывал он через несколько лет биографу Исааку Голдбергу.
7 января 1924 года он сел за работу. Эта дата стоит на первой странице рукописи. Писал он на двух фортепиано: одна партия для солиста, вторая за весь оркестр. Оркестровать вещь он ещё не умел, это взял на себя аранжировщик Уайтмена Ферде Грофе. Грофе приходил к Гершвиным на 110-ю улицу каждый день и забирал готовые страницы.
Рабочее название было «Американская рапсодия». Новое придумал Айра. Он сходил на выставку картин Джеймса Уистлера, у которого полотна назывались, как музыка: «Ноктюрн в чёрном и золотом», «Аранжировка в сером и чёрном». Так и вышла «Рапсодия в стиле блюз», по-английски «Рапсодия в голубом».
Грофе закончил оркестровку 4 февраля. До концерта оставалось восемь дней. Партию фортепиано Гершвин до конца так и не записал: часть её он собирался сыграть по памяти и наполовину сымпровизировать.
Вой кларнета
Ещё на репетиции случилась одна шутка, которая вошла в историю. Рапсодия открывается партией кларнета: у Гершвина там была записана быстрая гамма снизу вверх. Кларнетист Уайтмена Росс Горман, виртуоз своего дела, сыграл её не нотами, а одним протяжным скользящим завыванием, растянув звук, как резину. Хотел подурачиться. Гершвину понравилось. Он попросил так и играть, да ещё и подвывать посильнее.
Концерт назначили на день рождения Линкольна, 12 февраля 1924 года. Это был вторник, шёл снег. Афиша обещала «Эксперимент в современной музыке». Эолиан-холл был набит битком: эстрадные артисты, концертные импресарио, композиторы с Тин-Пэн-Элли, звёзды оперы и симфонической сцены, модные девицы и франты, всё вперемешку. В зале сидели композитор Виктор Херберт, у которого Гершвин когда-то играл на репетициях, и дирижёр Вальтер Дамрош.
Перед концертом менеджер Уайтмена прочитал лекцию о том, что цель вечера «чисто просветительская». В программе стояло двадцать шесть номеров. Рапсодия шла предпоследней, а закрывал вечер торжественный марш британца Эдуарда Элгара «Торжественный и церемониальный».
Вечер тянулся. Многие номера публику не впечатлили, в зале сломалась вентиляция, стало душно. Кое-кто из публики уже ушёл. Остальные ёрзали на местах.
Гершвин вышел на сцену незаметно и сел за рояль. И тут кларнет Гормана взвыл тем самым протяжным звуком, снизу вверх.
Зал проснулся. Дальше Гершвин играл, местами импровизируя. Оркестр напряжённо ждал его кивка: только по нему музыканты понимали, что сольный кусок кончился и пора вступать. Как именно звучала рапсодия в тот вечер, не знает никто: свою партию фортепиано Гершвин записал только после концерта.
Когда стих последний аккорд, зал взорвался аплодисментами. Как потом написали, концерт во всех отношениях, кроме денежного, стал триумфом.
Критики спорили ещё долго. Сэмюэл Чотзинофф из газеты «Нью-Йорк уорлд» написал, что Гершвин сделал из джаза «честную женщину». Олин Даунс в «Нью-Йорк таймс» отметил «весьма оригинальную форму» и «новый талант, который обретает свой голос». А Лоуренс Гилман из той самой «Нью-Йорк трибюн», где всё началось с заметки, назвал рапсодию вторичной, затхлой и невыразительной. Правда, ритмами и красками оркестра восхитился и он.
Что было потом
Через несколько месяцев, 10 июня 1924 года, Гершвин и оркестр Уайтмена записали рапсодию на пластинку. Уайтмен сделал её позывными своего оркестра и открывал радиопередачи словами «Всё новое, кроме «Рапсодии в голубом»». К концу 1927 года его оркестр сыграл её около восьмидесяти четырёх раз.
В том же 1924 году братья написали свой первый бродвейский хит, мюзикл «Леди, будьте добры!». Айра писал стихи, Джордж музыку. Следующее десятилетие этот союз был самым востребованным на Бродвее. Дальше были Фортепианный концерт фа мажор, «Американец в Париже», песни «I Got Rhythm» и «Embraceable You», опера «Порги и Бесс» с колыбельной «Summertime».
Жить ему оставалось недолго. В 1937 году врачи слишком поздно распознали у него опухоль мозга, и 11 июля он умер в Голливуде. Ему было тридцать восемь.
Но одна деталь в этой истории кажется почти придуманной, хотя придумывать ничего не пришлось. В 1932 году мюзикл братьев «О тебе я пою» первым из музыкальных спектаклей получил Пулитцеровскую премию за драму. Лауреатами стали авторы либретто и автор стихов, Айра Гершвин. Композитора Джорджа в списке не оказалось: премию за драму вручали авторам текста.
Так награду в семье получил тот самый старший брат, для которого в 1910 году втащили через окно пианино. Сам он за клавишами так и не задержался. Зато больше десяти лет писал слова к музыке, которую младший брат сочинял за ними.
