Забор вырос за майские праздники. Первого мая Лариса Гордеева уезжала с дачи вечерней электричкой, и между её участком и соседским стояли три гнилых столбика с обрывком рабицы. Четвёртого она вернулась с рассадой в двух сумках и упёрлась взглядом в зелёную стену.
Профлист. Ровный, крашеный, без единой щели. Два метра в высоту и двадцать четыре в длину, от дороги до самого леса.
Лариса поставила сумки на дорожку и долго стояла, задрав голову. Стена закрывала полнеба. Солнце, которое в это время дня всегда висело над соседским бурьяном и грело её клубнику, теперь висело где-то за железом.
Клубника у Ларисы росла вдоль этой самой границы. Сорок кустов «Виктории», грядка, которую она восьмой год укрывала на зиму лапником, подкармливала золой и пересчитывала по весне, как деньги. Грядка эта была её гордостью. И теперь, в три часа дня, на неё легла длинная серая тень.
Садовое товарищество «Дружба» насчитывало шестьдесят четыре участка, и её восемнадцатый был предпоследним в тупиковом проулке. Дальше шёл только девятнадцатый, а за ним сосновый лес. Девятнадцатый пустовал девять лет, с тех пор как Колосовы уехали на Север и забыли про дачу. Бурьян там стоял по пояс, домик врос в землю по окна, а с весны по осень в зарослях орали лягушки из заброшенной бочки. Лариса к этому привыкла и считала, что с соседями ей повезло: тишина, никто не заглядывает через сетку и не учит, когда поливать.
В апреле девятнадцатый купили.
Нового хозяина Лариса видела ровно один раз, в конце апреля, в первые по-настоящему тёплые выходные. Она тогда снимала с клубники лапник, а из-под досок старого парника вылез сонный шмель. Здоровый, мохнатый, гудящий, как трансформатор. Шмель сделал круг над её головой, и Лариса заорала так, что с берёзы снялись грачи.
Она отмахивалась от него рукавицей, пятилась и чуть не села в бочку с водой. Шмель, не обидевшись, улетел в сторону леса.
И только тогда Лариса заметила, что у сетки стоит мужчина. Лет пятидесяти пяти, сухой, в старой штормовке, с лицом таким загорелым, будто он всю зиму провёл на улице. Он, видимо, шёл знакомиться. Даже руку уже приподнял.
— Ненавижу, — сказала ему Лариса, ещё не отдышавшись, вместо «здравствуйте». — Всё, что жужжит, ненавижу! Увижу гнездо, сожгу вместе с сараем.
Мужчина опустил руку.
— Понятно, — сказал он.
Постоял, посмотрел на неё, на клубнику, на берёзу с грачами. Развернулся и ушёл к себе в бурьян. Лариса потом весь вечер злилась: даже имени не сказал. Невоспитанный.
Жужжащих она и правда не выносила с детства. В восемь лет, в пионерском лагере, пчела ужалила её в веко, и неделю Лариса проходила с глазом-щёлочкой. Отряд звал её Кутузовым. С тех пор от любого гудения у неё сводило спину, и даже звук электробритвы за стенкой заставлял вздрагивать.
А в мае на девятнадцатом появился забор.
Лариса нашла хозяина за его домиком. Тот разгружал из старой серой «буханки» какие-то доски и на её «здравствуйте» только кивнул.
— Это вы зачем мне солнце загородили? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
— Так надо, — ответил сосед, не выпуская доску из рук.
— Кому надо?
— Мне.
— А мне надо, чтобы у меня клубника росла! — голос у Ларисы всё-таки сорвался. — Вы понимаете, что у меня после трёх часов тень на всей грядке?
Сосед аккуратно положил доску на козлы и посмотрел на неё. Глаза у него были светлые и очень спокойные, как вода в бочке.
— Понимаю, — сказал он. — Забор останется.
— По уставу товарищества между участками только сетка! — Лариса это знала точно, потому что лет десять назад сама голосовала за этот пункт. — Полтора метра, не выше. Глухой забор только с согласия соседа. А я не согласна!
— Знаю, — сказал сосед. — Пишите заявление.
И пошёл за следующей доской.
Лариса простояла посреди чужого бурьяна ещё минуту. Потом развернулась и ушла к себе, пиная по дороге сухие стебли. За её спиной сосед продолжал разгружать «буханку», размеренно, без спешки, будто ничего не случилось.
Звали его, как выяснилось из книги членов товарищества, Валерий Петрович Зотов. Пятьдесят четыре года. Электрик, работает на подстанции. Больше председатель ничего о нём не знала.
— Взносы заплатил сразу за два года, — сказала председатель Римма Фёдоровна, листая амбарную книгу у себя на веранде. — Свет оформил, долги Колосовых за воду погасил. Вежливый. Молчаливый только.
— Вежливый! — фыркнула Лариса. — Он мне солнце загородил, Римма Фёдоровна.
— Видела я, — вздохнула председатель. — Ну что, Лариса. По уставу ты права, глухой забор только с согласия соседа. Пиши заявление, создадим комиссию, сходим, замерим. Обяжем переделать на сетку.
— Когда?
— Да хоть в июне. Четырнадцатого, в субботу, в двенадцать. Раньше не соберу, у меня Борис Ильич до июня в санатории.
Лариса писала заявление в тот же вечер, на кухонном столе, под лампой. Переписывала три раза, чтобы вышло твёрдо и без слёз. Получилось на полторы страницы. Она перечислила и устав, и строительные правила, которые нашла в интернете, и сорок кустов «Виктории», и тень после трёх часов. В конце приписала: «Прошу обязать собственника участка № 19 привести ограждение в соответствие». Подумала и подчеркнула слово «обязать».
К середине мая про забор на девятнадцатом знала вся «Дружба».
В общем чате товарищества состояло девяносто человек, и обсуждали там обычно воду, мусорный контейнер и чья собака опять сорвалась с цепи. Теперь обсуждали Зотова. Лариса сама туда ничего не писала, но читала всё до последнего слова.
Версий было много.
«Самогон гонит, к бабке не ходи, — писала Нина Андреевна с седьмого. — Потому и стену такую, чтоб не видно было».
«Сейчас все майнингом занимаются, — возразил какой-то Денис с сорок второго. — Электрик же. Ему электричество в радость».
«Кроликов разводит, — предположил кто-то. — Кролики от собак прячутся».
«Да хоть крокодилов, — подвела итог Римма Фёдоровна. — Четырнадцатого комиссия, всё и посмотрим».
Под этим сообщением набралось двадцать смеющихся смайликов. Лариса ставить не стала. Ей было не до смеха.
Потому что у забора гудело.
Тихо, ровно, низко, как гудят провода над железной дорогой. Особенно в тёплые дни, ближе к обеду. Лариса один раз подошла к профлисту вплотную, приложила ухо к холодному железу и отшатнулась. Гудело по ту сторону, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.
Она решила, что электрик поставил там трансформатор, или генератор, или ещё какую-нибудь свою технику. Может, и правда майнинг. От этой мысли стало ещё обиднее: мало того, что солнце забрал, так ещё и гудит над ухом. Лариса перестала полоть клубнику у самого забора и выходила к грядке только по утрам, пока гудение не начиналось.
Работала Лариса поваром в школьной столовой, двадцать два года на одном месте. Каждую осень, зиму и весну она в шесть утра варила кашу на триста порций, а с первого июня, когда школа уходила на каникулы, переезжала на дачу до конца августа. Дача была её летом, её отпуском и её тишиной. Дети у неё в жизни были каждый день, по триста человек сразу, и к июню она от них уставала так, что мечтала только о грядках и о том, чтобы никто ничего не спрашивал.
Участок она купила шестнадцать лет назад, на свои, на отложенные. Домик был старый, но тёплый, с верандой и печкой. От прежних хозяев остались три яблони. Две белого налива у калитки и одна антоновка посреди участка, старая, широкая, с толстой кривой веткой, которая висела прямо над клубничной грядкой.
Антоновкой Лариса когда-то гордилась больше, чем клубникой. Первые десять лет яблоня давала по двенадцать ведёр, и Лариса раздавала яблоки всему проулку, мочила в кадушке, варила повидло и всё равно не успевала. А последние пять лет антоновка стала пустоцветом.
Каждую весну она цвела, как невеста, вся в белом, до последней веточки. А потом цвет облетал, и ничего не завязывалось. Совсем ничего. Ну, три яблочка, ну, пять. В прошлом году Лариса собрала с неё полведра, и то половина была кривая.
С огурцами в теплице выходило то же самое. Сорт «Нежинский» Лариса сажала всю жизнь, и раньше огурцы шли ровные, пупырчатые, один к одному. А последние годы росли крючками, загибались, как хвостики, и желтели раньше времени. Клубника тоже мельчала и выходила кривой, как кулачок.
Объяснила ей всё знакомая агрономша с рынка, ещё два года назад.
— Пчёл у вас нет, — сказала она, повертев в пальцах кривой огурец. — Антоновка сама себя не опыляет, ей насекомые нужны. И огурцу твоему нужны, и клубнике. У вас там пасечник был?
Пасечник в «Дружбе» был. Старик Фомич с сорок пятого держал пятнадцать ульев, и Лариса всю жизнь обходила его участок по другой стороне проулка. Шесть лет назад Фомич продал дачу и уехал в город. С тех пор в «Дружбе» пчёл не было ни одной.
Лариса тогда пожала плечами. Пчёл ей не хватало меньше всего на свете. С тех пор она каждый июль сама опыляла огурцы в теплице. Срывала мужской цветок, оборвав лепестки, и тыкала им в женский. Или проходилась по цветам мягкой кисточкой, как художник. Получалось плохо и долго, но всё-таки лучше, чем ничего. С антоновкой так было нельзя: до верхних веток с кисточкой не долезешь.
В этом году антоновка зацвела в середине мая. Пышно, как всегда.
Лариса смотрела на неё с веранды и не ждала ничего хорошего. Зато над клубникой, которая тоже цвела, в эти дни мелькали какие-то мушки. Мелкие, рыжеватые. Лариса махала на них полотенцем, и мушки улетали куда-то вверх, через забор.
В последнюю неделю мая она один раз застала соседа у забора с её стороны. Он стоял у края её клубничной грядки, там, где кончался профлист, и смотрел на антоновку.
— Вы чего здесь? — спросила Лариса с крыльца.
— Яблоня у вас хорошая, — сказал Зотов. — Старая.
— Была хорошая, — отрезала Лариса. — Пока солнце было.
Он хотел что-то сказать. Посмотрел на неё, на её руки, которые она скрестила на груди, на полотенце через плечо. И промолчал. Кивнул и ушёл.
Лариса вернулась на кухню и долго не могла успокоиться. Ходит тут, смотрит. Яблоню хвалит. Может, и яблоню ему загородить? Она достала из ящика своё заявление и перечитала его, хотя знала наизусть.
Девятого июня Лариса переехала на дачу на всё лето. Тринадцатого, в пятницу, Римма Фёдоровна написала в общий чат: «Завтра в 12:00 комиссия по заявлению Гордеевой (уч. 18) к Зотову (уч. 19). Борис Ильич, рулетку не забудьте».
Борис Ильич ответил: «Лазерную возьму».
Нина Андреевна с седьмого написала: «А можно с вами? Посмотреть, что у него там гудит».
Лариса в тот вечер легла рано. Долго лежала с открытыми глазами и слушала, как за окном шумит лес. Ей было неспокойно. Не от комиссии, комиссию она ждала, как праздник. Ей было неспокойно от того, как Зотов посмотрел тогда на её антоновку. Будто знал про неё что-то такое, чего не знала сама Лариса.
Четырнадцатое июня выдалось жарким с самого утра. К десяти на градуснике у веранды было двадцать восемь, воздух над дорожкой дрожал, и в лесу за девятнадцатым сонно кричала кукушка.
Лариса вымыла полы, поставила на веранде чайник и надела чистую блузку, голубую, в мелкий цветочек. Заявление положила на стол, придавила сахарницей. Потом подумала и пошла к клубнике: хотелось, чтобы комиссия увидела грядку во всей красе, без единой травинки. Пусть посмотрят, что этот человек загородил.
Она полола на коленях уже минут двадцать, когда за забором что-то изменилось.
Гудение, к которому она за месяц привыкла, вдруг стало громче. Потом ещё громче. Потом из ровного гула превратилось в рёв, будто за профлистом разом завели десяток моторов. Лариса подняла голову.
Над забором поднималось облако.
Живое, тёмное, шевелящееся. Оно клубилось в воздухе, как дым от костра, только дым не умеет так гудеть. Облако перевалило через край профлиста, растеклось над её участком, закрыло полнеба над клубникой. В нём вспыхивали на солнце тысячи крошечных золотых искр.
Пчёлы.
Лариса не закричала. Голос пропал, как в том лагере, когда ей было восемь. Она стояла на коленях посреди грядки, с пучком сорняков в руке, и смотрела, как пчелиное облако кружит прямо над ней. Пчёлы задевали её волосы, проносились мимо щёк. Одна села на рукав голубой блузки, посидела и улетела.
А потом облако стало сжиматься.
Оно потянулось к антоновке, к той самой толстой кривой ветке над клубничной грядкой, и начало оседать на ней. Пчёлы садились друг на друга, слоями, и через несколько минут на ветке висел огромный тёмный ком. Размером с ведро, шевелящийся, гудящий, с бахромой из пчёл, которые ещё ползали по краям. Ветка под ним прогнулась.
Ком висел в полутора метрах от Ларисиной головы.
Она поползла с грядки задом, на коленях, не сводя с него глаз. Потом вскочила, добежала до домика, захлопнула за собой дверь, закрыла на щеколду и все окна. И только тогда руки у неё затряслись так, что телефон она смогла взять со второго раза.
— Римма Фёдоровна, — прошептала она в трубку. — У меня на яблоне пчёлы. Целая куча. Как ведро.
— Рой, — сказала председатель неожиданно спокойно. — Это рой, Лариса. Отроились. Сиди дома, не маши руками. Я Зотову звоню.
— Зотову? — не поняла Лариса. — Почему Зотову?
Но Римма уже отключилась.
Лариса стояла у окна и смотрела на свою антоновку. Ком на ветке гудел и шевелился. И тут в голове у неё сложилось всё сразу: гудение у забора, рыжеватые мушки над клубникой, которые улетали вверх через профлист, и странный взгляд Зотова на её яблоню. Сложилось и встало перед глазами огромными буквами. Никакой это был не майнинг.
Через три минуты в калитку вошёл Зотов.
Он шёл быстро, но не бегом. В руках нёс большую фанерную коробку с ручкой и крышкой из мелкой сетки. Под мышкой у него был зажат какой-то белый мешок. Он был в старой клетчатой рубашке с короткими рукавами и без всякой сетки на лице. Без перчаток. С голыми руками.
— Вы с ума сошли! — закричала Лариса через закрытое окно. — Они вас съедят!
Зотов, кажется, услышал. Он поднял голову, нашёл её в окне глазами и покачал головой.
— Рой сытый, — сказал он громко, чтобы ей было слышно через стекло. — Они перед вылетом мёду наелись дня на три. Им сейчас не до нас.
Он поставил коробку на землю под веткой, постоял, посмотрел на ком. Потом подошёл к самой ветке и осторожно, как гладят кошку, провёл по пчёлам ладонью. Ком не шелохнулся. Только загудел чуть громче, будто заурчал.
Лариса смотрела на это из-за стекла и не верила своим глазам.
Зотов поднял коробку, примерился к ветке, опустил коробку обратно на землю. Потом повернулся к домику.
— Лариса Николаевна, — позвал он, не повышая голоса. — Выйдите, пожалуйста. Мне нужна ваша помощь.
— Вы смеётесь?
— Нет. Ветка высоко, мне одному не взять. Её надо тряхнуть резко, один раз, и чтобы снизу коробка стояла точно под ней. Если не попаду, рой поднимется и уйдёт в лес. И всё.
— Пусть уходит! — сказала Лариса.
Зотов помолчал.
— Пусть, — сказал он наконец. — Ваша яблоня, вам решать.
Он сел на край её клубничной грядки, рядом с коробкой, положил руки на колени и стал ждать. Не уходил. Не уговаривал. Просто сидел и смотрел на свой рой, как смотрят на поезд, который сейчас уйдёт без тебя.
И Ларисе вдруг стало стыдно. Так стыдно, как не было уже много лет. Взрослая женщина, сорок восемь лет, повар, кормит триста детей каждое утро. А сидит, закрывшись на щеколду, от пчёл, которые наелись мёду и никого не трогают.
Она отодвинула щеколду и вышла на крыльцо.
— Что делать? — спросила она. Голос у неё дрожал.
— Держать коробку, — ответил Зотов и поднялся. — Вот так, двумя руками, под самой веткой. И не бросать, что бы ни случилось. Ладно?
Лариса подошла. Шаг, ещё шаг. Пчёлы гудели над ней, и каждый мускул в теле кричал «беги». Она взяла коробку за края. Коробка была лёгкая, тёплая от солнца и пахла воском и чем-то сладким, как старый деревенский буфет.
— Поднимайте, — сказал Зотов. — Выше. Ещё. Вот так. Держите. Раз, два…
Он взялся за ветку обеими руками и резко, коротко дёрнул.
Ком сорвался с ветки целиком и тяжело, мягко, как мокрый песок, ухнул в коробку. Лариса почувствовала, как дно потянуло вниз. Килограмма два, не меньше. Коробка в её руках загудела, как живая, и завибрировала, и вибрация пошла по пальцам, по локтям, до самых плеч.
— Не бросайте, — сказал Зотов тихо. — Не бросайте, Лариса Николаевна. Теперь медленно опускайте на землю.
Она опустила. Он накрыл коробку сетчатой крышкой и оставил щель, чтобы туда заползли те, кто остался кружить в воздухе.
Лариса выпрямилась и только тогда поняла, что не дышала всё это время. Руки были целы. Лицо было цело. На рукаве голубой блузки сидели две пчёлы и деловито чистили лапками усики.
В этот момент скрипнула калитка.
На дорожке стояла комиссия. Римма Фёдоровна с папкой, Борис Ильич с лазерной рулеткой и Нина Андреевна с седьмого, которая напросилась посмотреть. Все трое замерли на полпути и смотрели, как заявительница Гордеева стоит у гудящей коробки плечом к плечу с ответчиком Зотовым.
— Двенадцать ноль-ноль, — неуверенно сказал Борис Ильич, глядя на часы. — Мы, это… по заявлению.
— Так у него там пчёлы, — первой сообразила Нина Андреевна. — А мы-то думали, самогон.
Борис Ильич всё-таки измерил забор. Ровно два метра, и стоит в десяти сантиметрах от межи, на стороне Зотова. Записал в тетрадку. Римма Фёдоровна открыла папку, посмотрела на Ларису поверх очков и спросила, будут ли они составлять акт.
— Не сегодня, — ответила Лариса. — Можно не сегодня?
Комиссия ушла. Зотов отнёс коробку с роем к себе, а через полчаса вернулся. Лариса сидела на крыльце, всё ещё в голубой блузке, и смотрела на свои руки.
— Восемь ульев, — сказал он, садясь на ступеньку ниже. — Один отроился. Недоглядел, виноват.
— Почему вы молчали? — спросила Лариса. — Полтора месяца. Я же к вам ходила.
Зотов долго разминал пальцами травинку.
— Одиннадцать лет у меня была пасека в «Энергетике», — сказал он наконец. — Потом рядом купила участок женщина. Написала в правление, в санэпидстанцию, в администрацию. Два года писала. Ульи я увёз к знакомому в деревню, дачу продал. Искал потом такой участок, чтобы с трёх сторон лес и проулок, а соседей только один. Нашёл. Приехал знакомиться, а вы мне: «Всё, что жужжит, сожгу вместе с сараем».
Лариса закрыла лицо ладонями. Она вспомнила апрельского шмеля, рукавицу, бочку с водой. И мужчину у сетки, который опустил руку.
— Скажи я тогда «пчёлы», — продолжил Зотов, — вы бы к маю собирали подписи уже не против забора. Против пасеки.
— А забор?
— Забор для вас. Если перед ульями глухая стена в два метра, пчела взлетает круто вверх и идёт поверху. Над вашей головой, метрах в трёх. Так по правилам положено, когда ульи стоят близко к соседу. Ульи только у вашей стороны и можно было ставить: там затишье и утреннее солнце. Вот я и поставил стену. Чтобы ни одна вас не задела.
— Они и не задевали, — тихо сказала Лариса. — Я думала, у вас там майнинг.
Зотов впервые за всё время засмеялся. Коротко, хрипло, как человек, который давно этого не делал.
— А на яблоню я смотрел, потому что она в мае цвела так, что мои с неё неделю не слезали, — сказал он. — Подождите до июля.
В июле Лариса поняла, что он имел в виду.
Огурцы в теплице пошли ровные, пупырчатые, один к одному, как двадцать лет назад. Ни одного крючка. Кисточка так и пролежала всё лето на подоконнике. Клубника, даже та, что в тени, дала ягоду крупную и правильную, а с солнечного края грядки Лариса собирала каждое утро по полной миске. Столько у неё не было за три прошлых лета вместе.
А антоновка завязала. Ветки гнулись так, что к августу Лариса подставила под них рогатины.
В середине августа, когда пересаживают клубнику, Зотов пришёл с лопатой.
— Давайте перенесём вашу «Викторию» к теплице, — предложил он. — Там солнце до вечера. А у забора я вам смородину посажу. Смородине тень не страшна.
Пересаживали два дня, вдвоём. Сорок кустов. Лариса носила воду, Зотов копал. На второй день она позвала его обедать на веранду, и он съел две тарелки щей и сказал, что так его не кормили с армии. Лариса засмеялась: в школе ей такое говорили каждый день, только про запеканку.
Двадцатого сентября они снимали антоновку. Одиннадцать вёдер. Лариса раздала яблоки всему проулку, как раньше, замочила кадушку, сварила повидло. Нина Андреевна с седьмого унесла целый пакет и сказала, что такой антоновки не ела лет пять.
Вечером Зотов принёс трёхлитровую банку. Мёд в ней был светлый, почти белый, густой, как сметана.
— Майский, — сказал он. — С первого отбора. Тут ваша антоновка есть. Я в мае видел, куда они летали.
Лариса держала банку обеими руками, так же, как держала тогда коробку с роем.
В последнее воскресенье сентября Римма Фёдоровна написала в общий чат: «Заявление Гордеевой (уч. 18) по забору снято заявителем. Вопрос закрыт».
Нина Андреевна тут же спросила: «Так что там у Зотова гудит-то в итоге?»
Лариса подумала и ответила сама, впервые за всё время в этом чате: «Пчёлы. Наши».
Под сообщением набралось сорок сердечек.
Забор между восемнадцатым и девятнадцатым так и стоит, зелёный, глухой, два метра. Только на следующий день после того сообщения Зотов выпилил в нём болгаркой калитку, прямо напротив антоновки, и повесил её на петли. Лариса сама выбрала место.
Теперь по утрам, когда она выходит к теплице, над головой у неё тихо и ровно гудит. Высоко, метрах в трёх. И Лариса больше не вздрагивает.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
