6 мая 1846 года в парижском зале Плейель на сцену вышел мальчик десяти с половиной лет. Нот на пюпитре не было. С итальянским оркестром под управлением дирижёра Тильмана он сыграл концерт Моцарта си-бемоль мажор, причём каденцию к нему сочинил сам. Потом пошли вариации и фуга Генделя, токката Калькбреннера, соната Гуммеля, прелюдия и фуга Баха. А в конце вечера прозвучал Третий концерт Бетховена до минор, вещь совсем не детская.
Всё это он играл по памяти. В те годы так выступали редко, перед пианистом обычно стояли ноты.
Когда дошло до выхода на бис, ребёнок сделал залу предложение, которое потом пересказывали биографы. Пусть публика сама выберет, что ему сыграть: любую из тридцати двух фортепианных сонат Бетховена. Все тридцать две он знал наизусть.
Журнал «Иллюстрасьон» напечатал гравюру с его портретом: худенький мальчик в сюртуке, с бантом на шее, прямые волосы до ушей, руки на клавиатуре. Тот же журнал назвал его «соперником Моцарта». Сам он через много лет скажет коротко: первый концерт прошёл блестяще.
Мальчика звали Камиль Сен-Санс. Тот самый Сен-Санс, чей «Лебедь» из «Карнавала животных» знает каждый, кто хоть раз видел балетный концерт по телевизору.
Странное дело: после такого триумфа мать почти сразу увела сына со сцены. Почему, и как вообще вышло, что этот ребёнок оказался в зале Плейель, лучше рассказывать с самого начала. А начало у этой истории невесёлое.
Две вдовы
Шарль Камиль Сен-Санс родился 9 октября 1835 года в Париже, в доме на улице Жардине, на левом берегу Сены. Крестили его в соседней церкви Сен-Сюльпис. Всю жизнь он считал себя коренным парижанином, хотя отцовская родня шла из Нормандии, а мать привезли в Париж из Шампани.
Отец, Виктор Сен-Санс, служил мелким чиновником в министерстве внутренних дел. Мать, Клеманс Коллен, была на одиннадцать лет его моложе. Свадьбу сыграли за год до рождения сына.
Несчастья пошли одно за другим. Ещё до свадьбы родня Клеманс, супруги Массон, которые её вырастили, собирались отойти от дел с хорошим капиталом и за две недели паники потеряли почти всё. А за несколько месяцев до появления Камиля на свет умер сам Массон, двоюродный дед мальчика. Сен-Санс потом писал, что умер он от горя.
А в конце декабря 1835 года от чахотки умер и отец. Ровно через год после свадьбы, день в день. Сыну не было и трёх месяцев.
В доме остались две вдовы. Молодая мать и её тётка, Шарлотта Массон, которой было за пятьдесят. Денег мало, воспоминаний много, а на руках слабенький младенец.
Насколько слабенький, Сен-Санс потом писал без всяких прикрас: врачи почти не надеялись, что он выживет. По их совету ребёнка отправили в деревню. До двух лет он жил у кормилицы в Корбее, местечке в двадцати девяти километрах к югу от Парижа.
«В былые дни мне часто говорили, что у меня две матери. И действительно, их у меня было две: та, что дала мне жизнь, и моя двоюродная бабушка Шарлотта Массон», — так начинаются воспоминания, которые он написал уже стариком.
Про двоюродную бабушку стоит рассказать отдельно, потому что без неё никакого Сен-Санса бы не было.
Шарлотта родилась в 1781 году в провинции, ребёнком её взяли на воспитание бездетные родственники, богатые парижские юристы. Жили они на широкую ногу. Девочка была не по годам развитой: пошла, как гласило семейное предание, в девять месяцев. Она прекрасно помнила старые порядки, а потом и революцию, и террор. Революция разорила семью, и хрупкая барышня пошла зарабатывать уроками.
Учила она французскому, пению, рисованию, вышивке и игре на фортепиано. Инструмент этот тогда был новинкой. По словам внучатого племянника, учила она «всему, что знала, и многому из того, чего не знала». Если чего-то не умела, выучивала на ходу, лишь бы было что преподать.
Своих детей у неё не было, и она взяла к себе из Шампани племянницу. Это и была Клеманс, будущая мать композитора.
У Клеманс, в свою очередь, была своя семейная легенда. В детстве её очень любил дядя-художник, страстный любитель музыки. Он своими руками построил концертный орган и играл на нём. Маленькая Клеманс сидела у него на коленях, он перебирал её чёрные волосы и рассказывал об искусстве, о музыке, о живописи, обо всём красивом на свете.
От этих разговоров у девочки осталась странная мечта. Если у неё когда-нибудь будут сыновья, первый станет музыкантом, второй художником, а третий скульптором.
Сын у неё родился один. И, судя по всему, мать с первых дней присматривалась, не музыкант ли он.
Гобой в чайнике
Когда двухлетнего Камиля привезли от кормилицы домой, мать не слишком удивилась тому, что началось. Мальчик прислушивался к каждому звуку. Нарочно раскачивал двери, чтобы они скрипели. Усаживался перед часами и ждал, когда они начнут бить.
Больше всего он любил чайник. Каждое утро в гостиной перед камином вешали большой чайник, и ребёнок садился рядом на маленькую скамеечку. Он ждал, когда тот начнёт тихонько шуметь. Шум нарастал, переливался, и вдруг откуда-то изнутри появлялся тоненький голосок, который Сен-Санс много лет спустя назвал «микроскопическим гобоем». Гобой пел всё громче, пока вода не закипала и не заглушала его.
Через много лет, уже знаменитым композитором, он услышал этот самый гобой у Берлиоза. «Берлиоз, должно быть, слышал его так же, как я, потому что я нашёл его в «Скачке в бездну» из «Осуждения Фауста»», — писал он.
Одновременно мальчик учился читать. А когда ему было два с половиной года, его посадили перед маленьким пианино, которое в доме не открывали несколько лет.
Дальше случилось странное. Ребёнок не стал колотить по клавишам, как колотят все малыши. Он нажимал по одной ноте и следующую брал только тогда, когда предыдущий звук совсем затихал.
Шарлотта Массон показала ему названия нот и позвала настройщика привести инструмент в порядок. Пока мастер работал, Камиль играл в соседней комнате. И вдруг взрослые услышали, как он из-за стены называет каждую ноту, которую берёт настройщик. Абсолютный слух у ребёнка, которому не исполнилось и трёх.
«Мне не рассказывали этих подробностей, я помню их прекрасно», — уверял Сен-Санс.
Учили его по распространённой тогда школе Ле Карпантье. Весь учебник он прошёл за месяц. Взрослые решили, что такой малыш не должен столько сидеть за инструментом, и закрыли крышку. Камиль рыдал, по его словам, «как погибшая душа». Пришлось открыть обратно и поставить перед пианино скамеечку. С тех пор он то и дело бросал игрушки, забирался наверх и играл всё, что приходило в голову.
Двоюродная бабушка, к счастью, сама хорошо знала музыку и потихоньку поставила ему руки. Хуже было с репертуаром. Детские пьески мальчик играть отказывался: мелодия в них была, а партия левой руки скучная.
— Бас не поёт, — объявил он с отвращением.
Пришлось искать у старых мастеров, у Гайдна и Моцарта, что-нибудь посильное. В пять лет он уже чисто и выразительно играл небольшие сонаты. Правда, только перед теми, кто способен оценить. Перед случайными гостями он играть отказывался, и, чтобы усадить его за инструмент, взрослым приходилось сообщать, что в комнате сидит дама, прекрасная музыкантша с очень взыскательным вкусом.
Позже в одном биографическом очерке он прочитал, что его якобы заставляли играть угрозами розог. Это он назвал чистой выдумкой.
Листок с датой
В Национальной библиотеке Франции хранится листок с маленькой пьесой для фортепиано. На нём стоит дата: 22 марта 1839 года. Автору три года и пять месяцев.
Первая учительница при этом особых надежд не питала.
— Если в пятнадцать лет он сумеет написать танец, я буду довольна, — говорила Шарлотта Массон.
А мальчик как раз в это время начал сочинять всерьёз. Писал вальсы и галопы, модный тогда танец. Записывал сразу на бумагу, не подбирая на клавишах, и так делал потом всю жизнь. Вальсы выходили слишком трудными для его маленьких рук, и сыграть их для автора соглашалась знакомая семьи, сестра певца Жеральди.
Уже стариком Сен-Санс перебрал эти детские листки. «Они ничтожны, но в них невозможно найти ни одной технической ошибки», — признал он. Для ребёнка, который понятия не имел о науке гармонии, это было удивительно.
Тогда же кто-то решил, что мальчику пора послушать настоящий оркестр. Его повели на симфонический концерт, и мать стояла с ним на руках у самой двери. До тех пор он слышал только отдельные скрипки, и звук их ему не нравился. Оркестр понравился сразу. Камиль с восторгом слушал, как играет квартет струнных, и тут грянула медь: трубы, тромбоны, тарелки.
— Пусть они замолчат! Они мешают мне слушать музыку! — закричал он на весь зал.
Пришлось его вынести.
В неполные пять лет он впервые сыграл на людях: аккомпанировал скрипачу в сонате Бетховена. С тех пор его изредка слушала небольшая публика из знакомых. Но мать не спешила выводить его к большой публике. Она прекрасно понимала, какой у неё сын, и как раз поэтому не хотела, чтобы он прославился слишком рано.
Учился он не одной музыке. Читать и писать Камиль умел с трёх лет, позже взялся за латынь и греческий, математику, французскую литературу. Интересовался философией, археологией и особенно астрономией. Любовь к звёздному небу он пронёс через всю жизнь и стал в астрономии знающим любителем.
Перекладина перед клавишами
В семь лет Камиля передали из рук двоюродной бабушки в руки настоящего профессионала. Камиль Стамати был лучшим учеником знаменитого пианиста Фридриха Калькбреннера и главным проповедником его метода.
Метод был с хитростью. Перед клавиатурой укрепляли перекладину, ученик клал на неё предплечья и играл одними кистями и пальцами. Руки от локтя работать не могли вовсе, вся сила шла из пальцев. Сен-Санс потом признавал, что для начала это прекрасная школа: пальцы становятся крепкими, запястье гибким.
Стамати удивился, как правильно поставлены руки у новичка. Он даже написал об этом в своей брошюре: в таком случае, мол, учителю остаётся только совершенствовать.
Спорить с учителем мальчик всё-таки умел. Школа Стамати требовала сплошного легато и выразительности в каждой ноте, а Камилю это казалось фальшивым и однообразным. Ему говорили, что так он никогда не добьётся по-настоящему красивого звука. Его это, по собственному признанию, нисколько не волновало.
Главным подарком от Стамати оказался другой человек. Он привёл к ученику учителя композиции Пьера Мальдена. Сен-Санс описывал его так: родом из Лиможа, и выговор это всегда выдавал, худой, длинноволосый, добрая и робкая душа, но учитель несравненный.
Уроки у них шли бурно. Когда мальчик упирался и не соглашался с учителем, Мальден спокойно брал его за ухо, пригибал голову, прижимал ухом к столу и держал так минуту или две. Потом спрашивал, не передумал ли ученик.
Ученик не передумывал. Тогда Мальден задумывался сам и очень часто признавал, что прав был мальчик.
Был у Камиля и третий учитель, органист Александр Боэли. От него он перенял любовь к Баху на всю жизнь. Во Франции тех лет Баха почти не знали.
Шестое мая
Когда ученику исполнилось десять, Стамати решил, что тот готов к большому концерту в зале Плейель. Был разговор и о том, чтобы мальчик сыграл с самым престижным оркестром Парижа, Обществом концертов консерватории. Дело дошло даже до репетиции. Но в делах оркестра большой вес имел бельгиец Франсуа Сегерс, и он терпеть не мог Стамати. Сегерс заявил, что Общество создано не для того, чтобы аккомпанировать детям.
Клеманс обиделась и больше ничего об этом слышать не хотела.
Чем кончился вечер в зале Плейель, уже известно: Моцарт со своей каденцией, Бетховен до минор, вся программа по памяти и предложение выбрать на бис любую из тридцати двух сонат.
После такого успеха Стамати хотел ковать железо, пока горячо. Новые концерты, новые залы. Мать сказала нет.
Карьеры вундеркинда для сына она не хотела. По словам Сен-Санса, у неё были «более высокие честолюбивые планы», и она боялась за его здоровье. Между учителем и учеником пробежал холодок, и занятия у Стамати скоро кончились.
Тогда же Клеманс сказала фразу, которую сын потом называл достойной Корнелии, римской матроны, матери братьев Гракхов. Кто-то упрекнул её, что она даёт ребёнку играть сонаты Бетховена.
— Что же он будет играть в двадцать лет? — спросил собеседник.
— Свою музыку, — ответила мать.
Вольнослушатель
В ноябре 1848 года тринадцатилетний Камиль пришёл в Парижскую консерваторию. Она помещалась тогда в старом здании на улице Бержер, тесном и обветшавшем. Во дворе одновременно распевались сопрано и тенора, гремели рояли, трубили трубы и тромбоны, разливались арпеджио кларнетов. Сен-Санс потом с нежностью вспоминал эту какофонию.
Директором был композитор Даниэль Обер. Учебный план оставался консервативным, и студентам, даже сильным пианистам, советовали параллельно осваивать орган: место церковного органиста кормило надёжнее, чем сольная карьера.
Мальчика представили профессору органа Франсуа Бенуа, которого все звали «папаша Бенуа». Камиля посадили за органную клавиатуру. Он страшно перепугался, и звуки у него вышли такие, что весь класс покатился со смеху.
Приняли его вольнослушателем. Он имел право сидеть в классе и слушать, как играют другие.
Слушал он внимательно, не пропуская ни одной ноты и ни одного слова профессора. Дома занимался по «Хорошо темперированному клавиру» Баха. Остальные ученики усердием не отличались. Однажды они так подвели профессора, что тому стало не с кем заниматься, и Бенуа посадил за орган вольнослушателя.
На этот раз никто не смеялся. Вскоре Камиля зачислили в класс полноправным учеником.
В 1849 году, в конце учебного года, он взял на конкурсе органистов вторую премию. По его словам, получил бы и первую, но помешали юный возраст и нежелание отпускать его из класса, где ему ещё стоило поучиться. Первую премию по органу он получил через два года, летом 1851-го, в пятнадцать лет.
Библиотека и привратник
Осенью 1851 года Камиль поступил в класс композиции к Фроманталю Галеви, одному из самых известных оперных композиторов Парижа. Гармонию, контрапункт и фугу он к тому времени уже прошёл у Мальдена.
Галеви был человек добрейший, но в те годы с головой ушёл в собственные оперы и в класс приходил, когда находилось время. Находилось оно нечасто. Ученики всё равно собирались и учили друг друга, причём куда строже, чем сам мэтр. А если профессор присылал сказать, что не придёт, Камиль отправлялся в библиотеку консерватории.
Там, по его словам, он и закончил своё образование. «Сколько музыки, старой и новой, я там проглотил, невозможно себе представить», — вспоминал он.
Но мало было читать партитуры, их хотелось слышать. Концерты Общества консерватории были для студента раем, у входа в который стоял ангел с огненным мечом. Ангела звали Леско, он служил привратником, и его обязанностью было выдворять посторонних. Леско юношу полюбил и понимал, как тому хочется послушать оркестр. Поэтому обход зала он делал как можно медленнее, чтобы выставить Камиля за дверь в самую последнюю очередь.
Потом выручил меценат Марселен де Френ: пустил юношу в свою ложу, и там Камиль слушал концерты несколько лет.
Симфонии он изучал по нотам заранее, а потом слушал и замечал, где оркестр играет не так. И, будучи, по собственному признанию, наивным и несдержанным, говорил об этом вслух. Можно представить, сколько желчи на него за это вылили.
Писал он в те годы много. В 1850-м сочинил симфонию ля мажор и хоровую пьесу «Джинны» на стихи Виктора Гюго.
Первый отказ
Летом 1852 года шестнадцатилетний студент впервые попробовал взять Римскую премию, главную награду для молодых французских композиторов. Победитель получал несколько лет жизни и работы на казённый счёт в Риме.
Премию ему не дали. Её получил Леонс Коэн, чьё имя потом мало кто вспомнит. Директор консерватории Обер был уверен, что награда по праву должна была достаться Сен-Сансу как музыканту куда более многообещающему.
Утешение пришло в том же году. На конкурсе Общества Святой Цецилии его «Ода святой Цецилии» получила первую премию, и судьи голосовали единогласно.
Симфония «из Германии»
В 1853 году Сен-Санс окончил консерваторию и сразу получил место органиста в старинной церкви Сен-Мерри, недалеко от парижской ратуши.
Приход оказался большим, около двадцати шести тысяч прихожан. Больше двухсот свадеб в год, и за каждую органисту полагалась плата. Платили и за похороны, а вместе со скромным жалованьем выходил хороший доход. Хуже было с самим органом: инструмент, построенный мастером Клико, сильно пострадал после Великой французской революции и был восстановлен кое-как. Для служб годился, для больших концертов нет.
Зато оставалось свободное время. Летом 1853 года, в семнадцать лет, Камиль написал большую симфонию ми-бемоль мажор. Ту самую, что потом стала его официальной Первой.
Оркестр, где можно было бы её сыграть, нашёлся у того самого Франсуа Сегерса, который когда-то не подпустил ребёнка к оркестру консерватории. Сегерс к тому времени ушёл из Общества консерватории и основал собственное, Общество Святой Цецилии. Старая история с репетицией, судя по всему, забылась: Сен-Санс потом с благодарностью вспоминал советы Сегерса о стиле и игре на фортепиано.
Но и он понимал, что симфонию никому не известного парижского мальчишки комитет общества ставить не станет. Поэтому он пошёл на хитрость. Сегерс представил симфонию как сочинение неизвестного автора, присланное ему из Германии. Огромный состав оркестра делал эту версию вполне правдоподобной.
Комитет, по выражению Сен-Санса, «проглотил наживку». А симфонию, которую под его собственной фамилией, скорее всего, и слушать бы не стали, расхвалили до небес.
На одной из репетиций в зале сидели Гектор Берлиоз и Шарль Гуно. Они разбирали достоинства и недостатки «немецкой» симфонии, не подозревая, что её автор сидит в нескольких шагах и ловит каждое слово.
Когда тайна раскрылась, Гуно прислал юноше письмо. Сен-Санс берёг его всю жизнь:
«Дорогой Камиль! Вчера мне официально сообщили, что вы автор симфонии, которую играли в воскресенье. Я это подозревал. Но теперь, когда знаю наверняка, спешу сказать, как она мне понравилась. Вы выше своих лет. Продолжайте всегда и помните, что в то воскресенье, в декабре 1853 года, вы приняли на себя обязательство стать великим мастером».
Примерно в те же годы в гостиной у Сегерса он впервые увидел и услышал Ференца Листа. Листовские сочинения он к тому времени изучал со всем пылом восемнадцати лет и заранее приписывал автору почти сверхчеловеческую силу. Живой Лист превзошёл ожидания. «Грёзы моего юного воображения оказались лишь прозой рядом с вакхическим гимном, который исторгали его сверхъестественные пальцы», — писал Сен-Санс.
Талант молодого органиста быстро заметили. Его поддерживали Россини, Берлиоз, Лист и знаменитая певица Полина Виардо.
Орган главной церкви империи
В декабре 1857 года двадцатидвухлетний Сен-Санс сменил знаменитого Лефебюра-Вели за большим органом работы Кавайе-Коля в церкви Мадлен. Это была официальная церковь Второй империи и один из самых заметных органных постов Парижа. Прихожане там были люди состоятельные.
Он прослужил там двадцать лет и всё это время много импровизировал. «Это была одна из радостей жизни», — писал он.
Публика при этом считала его музыкантом суровым и строгим. Ходил слух, что у Сен-Санса только фуги и бывают. Одна невеста перед венчанием специально умоляла его фуг на её свадьбе не играть. Другая, наоборот, попросила похоронных маршей: ей хотелось поплакать у алтаря, а слёзы сами не шли, и она рассчитывала на орган.
Однажды один из викариев прихода решил объяснить органисту, как себя вести. Публика в Мадлен, сказал он, в основном состоятельная, часто ходит в Комическую оперу, и её вкусы надо уважать.
— Господин аббат, — ответил Сен-Санс, — когда я услышу с кафедры язык комической оперы, я буду играть подходящую к нему музыку. Но не раньше!
Лист, услышав его игру на органе, назвал Сен-Санса величайшим органистом в мире.
А вот сочинять для сцены ему не давали. Пианист, органист, автор симфоний, разве такой способен написать оперу? Знакомые пытались заинтересовать им одну принцессу, покровительницу искусств. Та искренне удивилась:
— Чем же он недоволен? Он играет на органе в Мадлен и на рояле у меня дома. Разве этого мало?
Сен-Сансу было мало. И в 1864 году, в двадцать восемь лет, уже известный солист и композитор, он во второй раз пошёл на конкурс Римской премии. Сам он потом называл это скандалом.
Премию опять дали другому, студенту Виктору Сигу. Берлиоз, сидевший в жюри, писал, что голосовал против человека, который «действительно является великим артистом» и уже почти знаменит, со вздохом, думая о том, как огорчит его этот провал. «Но, что ж, надо быть честным». По словам биографов, именно тогда Берлиоз пустил о нём знаменитое словцо: «Он знает всё, но ему не хватает неопытности».
Неопытности у Сен-Санса действительно не было никогда. Слишком рано всё началось.
Пятьдесят лет спустя
Дальше были Второй фортепианный концерт, сочинённый за семнадцать дней, «Пляска смерти», опера «Самсон и Далила», Третья симфония с органом и «Карнавал животных» с его «Лебедем». Гастроли по Европе и Америке. Мировая слава.
2 июня 1896 года он снова вышел на сцену зала Плейель. Праздновали полвека со дня его первого концерта. Шестидесятилетний композитор впервые исполнил там свой Пятый фортепианный концерт, а скрипичную сонату с ним исполнил его друг, знаменитый скрипач Пабло Сарасате.
Аккомпанировал юбиляру оркестр Общества концертов консерватории. Того самого общества, которое полвека назад не стало аккомпанировать ребёнку.
Играть он не бросал до самого конца. В ноябре 1921 года, восьмидесяти шести лет, Сен-Санс дал сольный концерт в Институте Франции. Слушатели потом отмечали, что звучал он ярко и точно, как в лучшие годы. Через месяц он уехал зимовать в Алжир, как привык, и там 16 декабря 1921 года его не стало.
В его воспоминаниях, написанных под восемьдесят, полно громких имён: Лист, Берлиоз, Гуно, Россини, Виардо. Но открывается книга не ими. Первая глава там про двух вдов в парижской квартире, про тётушку, которая учила «всему, что знала, и многому из того, чего не знала», и про чайник, который каждое утро пел перед камином тонким голосом гобоя.
И про мать. Когда её однажды спросили, что же сын будет играть в двадцать лет, если уже сейчас играет Бетховена, она ответила коротко. Свою музыку.
