Восемнадцатое мая в семье Гущиных было днём без объяснений.
Виктор Степанович брал отгул заранее, за неделю, шёл к мастеру с заявлением и получал подпись без разговоров: за тридцать с лишним лет на заводе к его восемнадцатому мая привыкли, как к отопительному сезону.
Накануне он чистил ботинки. Не рабочие, а те, что стояли в коробке под кроватью и надевались три раза в год.
Утром надевал серый пиджак, брал коричневый портфель и уходил без четверти шесть.
Портфель был отдельная история. Кожаный, потёртый до белизны на углах, с оторванной пряжкой, вместо которой лет двадцать служила бельевая резинка, завязанная узлом. Ему предлагали новый много раз. На пятидесятилетие Лена с матерью купили ему хороший, чёрный, с плечевым ремнём. Отец сказал спасибо, положил его в шкаф и на следующий май опять затянул старый резинкой.
Уезжал он автобусом шесть сорок, с четвёртой платформы, в соседнюю область. Три часа сорок минут в одну сторону, с остановкой на заправке у поворота. Возвращался последним рейсом, в начале двенадцатого.
Приезжал усталый, ужинал, ложился. Портфель ставил в прихожей.
Портфель был пустой.
Лена проверила это первый раз лет в двенадцать, когда отец мылся в ванной. Открыла, заглянула, пощупала подкладку. Ничего. Только запах старой кожи, хлебные крошки в углу и один синий проездной талон.
Мать на все вопросы отвечала одинаково.
— У отца свой день, — говорила Любовь Николаевна. — Не лезь.
— А ты знаешь куда? — спрашивала Лена.
— Знаю, что не в баню, — отвечала мать. — Остальное меня не касается.
Версии у Лены менялись вместе с возрастом.
В двенадцать это была вторая семья. Обязательно с девочкой её лет, обязательно с бантами, и обязательно отец её любит больше. Лена тогда неделю не разговаривала с отцом, а он даже не заметил, чем обидел её окончательно.
В шестнадцать версия стала благороднее: могила. Кто-то, о ком нельзя рассказывать, лежит на кладбище в соседней области, и отец ездит один раз в год.
В двадцать четыре, уже после института, Лена решила, что это долг. Настоящий, денежный, из девяностых. Отец отвозит очередную часть человеку, у которого когда-то занял, и стыдится.
К тридцати она перестала думать вообще. У каждого человека есть комната, куда не заходят, и восемнадцатое мая было такой комнатой.
Один раз, впрочем, она почти узнала.
Летом после второго курса Лена встала в пять утра и дошла до автовокзала пешком, через мост, чтобы не будить родителей троллейбусом. Стояла у четвёртой платформы за газетным киоском и смотрела, как отец покупает билет в кассе номер два.
Он был в том же сером пиджаке. Разговаривал с кассиршей, и та ему улыбалась, как улыбаются знакомым.
Автобус подали в шесть тридцать. Отец сел, поставил портфель на колени, и Лена почему-то не смогла сделать десять шагов до двери.
Она простояла за киоском, пока автобус не вырулил на кольцо. Потом купила в буфете сосиску в тесте и пошла домой.
Матери сказала, что бегала. Мать посмотрела на её кеды и ничего не спросила.
Собралась она по-настоящему через семнадцать лет, внезапно и без плана.
В прошлом мае Лена приехала к родителям семнадцатого числа, отвезти рассаду. Отец сидел на кухне и чистил те самые ботинки, положив газету на колени. Рядом на подоконнике лежал портфель с новой бельевой резинкой, белой, ещё не серой от рук.
И Лена вдруг поняла простую вещь: отцу шестьдесят шесть. Он ездит с этим портфелем всю её жизнь. И однажды он перестанет ездить, и никто уже не спросит.
Она купила билет на тот же рейс, через приложение, место двадцать шестое. Отец брал всегда четвёртое, у окна, за водителем.
Восемнадцатого мая она надела ветровку с капюшоном, вошла в автобус последней и села через шесть рядов сзади.
Отец её не увидел. Он вообще ни разу не обернулся за все три часа сорок минут.
Всю дорогу он сидел прямо, поставив портфель на колени, и держал его двумя руками сверху, как держат кастрюлю с горячим. На заправке вышел, купил в киоске стакан чая, выпил стоя у урны и вернулся. Портфель брал с собой.
Луговой оказался небольшим городком с автостанцией из синего профнастила, тремя маршрутками на площади и рынком напротив.
От автостанции отец пошёл пешком.
В ларьке на углу купил пакет пряников и полкило конфет «Ласточка», сложил в портфель. Потом шёл минут двадцать вниз, мимо старой котельной, мимо забора с надписью, закрашенной в три слоя, по улице Кооперативной, где асфальт кончался и начиналась щебёнка.
Лена шла за ним и чувствовала себя дурой. Взрослая женщина, тридцать семь лет, двое детей, идёт по чужому городку за собственным отцом и прячется за чужие заборы.
Дом был с зелёной калиткой и шиферной крышей. Кирпичный, невысокий, с палисадником, в котором цвела сирень и стояли две железные бочки под воду.
Отец открыл калитку без стука, как открывают свою.
Лена просидела на лавке через дорогу сорок минут.
Потом встала и пошла.
Калитка была не заперта. По дорожке из бетонных плит, мимо бочек, на крыльцо в три ступени. Дверь открылась раньше, чем Лена постучала.
На пороге стояла очень старая женщина в вязаной жилетке поверх халата, маленькая, с палкой в правой руке. Она посмотрела на Лену снизу вверх, секунды две, и сказала:
— Ты Лена?
В комнате пахло валокордином и пирогом.
Отец сидел за столом спиной к двери, в одной рубашке, пиджак висел на спинке стула. Перед ним стояла чашка и лежал отвёрточный набор. Он чинил старухин утюг.
Он обернулся на голос, увидел дочь и не сказал ничего. Только положил отвёртку на клеёнку.
А Лена смотрела не на него.
Она смотрела на сервант.
Весь верх серванта, все три полки и стенка над ним были заставлены фотографиями в рамках. Дешёвые пластиковые рамки, деревянные, одна металлическая, у некоторых треснуло стекло и его подклеили скотчем с обратной стороны.
Со всех фотографий смотрела она.
Лена в первом классе, с двумя белыми бантами, чёлка криво подстрижена матерью. Лена с гипсом на руке. Лена в форме на линейке. Лена в институте, у общежития, в куртке с чужого плеча. Лена в свадебном платье. Лена с сыном на руках. Её дети на новогоднем утреннике, оба в костюмах зайцев, потому что других в прокате не было.
Тридцать шесть фотографий. Одна за каждый год.
— Вот эта, с бантами, мне больше всех, — сказала старуха, показывая палкой. — Она тут сердитая.
Звали её Тамара Ивановна, было ей восемьдесят восемь, и жила она в этом доме с девяносто четвёртого года.
Мужа её звали Егор Кузьмич Пантелеев. Он умер в две тысячи одиннадцатом, в марте.
А до того он тридцать один год отработал на том же заводе, что и отец Лены, и восемнадцать лет стоял в очереди на квартиру.
Первым номером.
Зимой восемьдесят восьмого у Гущиных родилась дочь. Жили они тогда в общежитии на Заводской, комната восемнадцать метров, угол над батареей чёрный от плесени, окно в одну раму. Девочка начала кашлять в ноябре и не переставала до апреля. Обструктивный бронхит, три раза лежали в больнице, последний раз одиннадцать дней.
Дом сдавали в мае восемьдесят девятого. Гущин стоял в списке двадцать седьмым и рассчитывал получить квартиру году к девяносто третьему.
На заседании месткома, в марте, Егор Кузьмич попросил слова и сказал одну фразу, которую Тамара Ивановна помнит дословно.
— У них девочка кашляет, — сказал он. — Мне ждать привычка, а ей дышать нечем.
И попросил передвинуть Гущина на своё место.
Спорили долго. Егор Кузьмич не уступил.
Ордер отцу выдали восемнадцатого мая восемьдесят девятого года. Двухкомнатная, третий этаж, тридцать восемь метров, окна на сторону, где потом посадили клёны.
В том же году отец пришёл к Пантелеевым с бутылкой и коробкой конфет. Бутылку Егор Кузьмич не взял.
— Не надо, — сказал он. — Ты мне через год карточку принеси. Хочу посмотреть, кого мы в квартиру заселили.
Отец принёс карточку следующей весной, восемнадцатого мая, в тот же день, что стоял на ордере.
И потом ещё тридцать пять раз.
В девяносто четвёртом цех закрыли, очередь рассыпалась, и своей квартиры Егор Кузьмич так и не дождался. Пантелеевы уехали в Луговой, к сестре Тамары Ивановны, в дом с зелёной калиткой, где вода была в бочке, а туалет во дворе.
Отец стал ездить туда.
После смерти Егора Кузьмича он приехал в мае как обычно.
— Я думала, всё, больше не появится, — сказала Тамара Ивановна. — А он в дверь стучит. С пряниками.
За четырнадцать лет после похорон он не пропустил ни одного мая. Приезжал, доставал из портфеля пряники, конфеты и конверт с карточкой, пил чай, потом молча брал отвёртку или ключ и обходил дом. Чинил, что развалилось за год. Ставил новую доску на крыльцо. Один раз привёз и поставил стиральную машину, полдня возился со шлангом.
Про Лену Тамара Ивановна знала всё, кроме голоса.
Знала, что у неё аллергия на клубнику. Что в девятом классе она свалилась с турника и сломала руку, и что кость срослась криво, и её ломали заново. Что старший мальчик у неё родился тяжело и что назвали его Егором.
Вот на этом слове Лена и села на табурет у стены.
Егора она называла в честь прадеда по материнской линии. Так ей сказал отец.
На обороте каждой фотографии стояла надпись отцовским почерком: год и одна строка.
«1994. Пошла в школу. Читает лучше всех в классе».
«1999. Занимается плаванием, ленится».
«2003. Поступила. На бюджет».
«2011. Родила. Мальчик, три четыреста».
Обратно ехали вместе, в темноте, на тех же четвёртом и двадцать шестом местах, только Лена пересела вперёд.
— Почему ты нам не сказал? — спросила она.
Отец долго смотрел в чёрное окно.
— А что бы ты услышала? — сказал он. — Что ты выросла в чужой квартире. Ты бы в ней всю жизнь чувствовала себя в гостях.
— А мама?
— Мать знает, — сказал отец. — Она мне первую карточку и выбирала.
Дома Лена достала с антресолей семейный альбом, тот самый, в коричневом дерматине, с картонными страницами и уголками.
И пересчитала пустые места.
Мать всегда ворчала, что фотографии из этого альбома куда-то деваются. Одна из года, случайно, всегда самая удачная.
Тридцать шесть пустых уголков.
В сентябре Лена отдала в печать снимок, который сделали в тот день на крыльце дома с зелёной калиткой: Тамара Ивановна с палкой, отец в рубашке и она сама, щурится на солнце.
Печать заказала в двух экземплярах.
Один вклеила в альбом.
Второй в мае увёз отец.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
