Почтовое отделение в Верхних Ключах работало три дня в неделю: вторник, четверг, суббота, с восьми до половины первого.
Здание было старое, купеческое, в два окна на улицу, с крыльцом в четыре ступени и вечно разбухающей дверью, которую зимой открывали плечом.
Обслуживало отделение девять деревень. Машина связи приходила в восемь сорок, разворачивалась у водокачки и уезжала в десять.
А кота звали Индекс.
Имя придумала Настя, оператор, приехавшая в Ключи после техникума. В первую же неделю она сказала начальнице, что без индекса ни одно письмо никуда не уйдёт, а этот, похоже, тут навсегда.
На носу у кота было белое пятно, аккуратное, овальное, будто кто-то приложил к нему палец, испачканный штемпельной краской. Сам он был серый в тёмную полоску, с белой грудью и белым носком на левой передней лапе.
Откуда он взялся, в селе так и не выяснили. Пришёл сам, в апреле пятнадцатого, сел на крыльцо и просидел там до закрытия. Весна в тот год держалась поздняя, и Лидия Максимовна, начальница отделения, пустила его в тамбур на одну ночь.
Ночь растянулась на одиннадцать лет.
Индекса кормили всем отделением, стригли когти по очереди, раз в год возили в район к ветеринару в переноске из-под весов, а летом он лежал на подоконнике боком и грел брюхо так, что видно было каждое ребро полоски.
Работал он по утрам.
Ровно в восемь, когда Лидия Максимовна снимала пломбу и открывала окошко, кот заходил в сортировочную, коротко разбегался и запрыгивал на стеллаж. Всегда на одну и ту же полку: третью снизу, правую, ту, что ближе к окошку выдачи.
Сидел он там до половины десятого. Ровно, столбиком, хвост обёрнут вокруг лап, морда повёрнута к залу.
Как только машина связи уезжала, Индекс спрыгивал и уходил спать в подсобку на мешки.
Полок в стеллаже было восемь. Кот признавал одну.
— Стояк там, — объясняла приезжим Лидия Максимовна. — За стенкой труба идёт, доска тёплая. Кошки же дуры на тепло.
Версия про трубу продержалась четыре года, пока Настя не принесла из дома градусник и не померила из любопытства.
На полке было двадцать один. На батарее в зале, куда кот не садился никогда, двадцать шесть.
— Ну и логика у тебя, — сказала Настя коту.
Индекс на это не ответил.
Люди у окошка с ним разговаривали. Не все и не всегда, но кто-нибудь за утро обязательно.
Тётя Валя из Малой Ольховки, отсчитывая мелочь за конверты, каждый раз спрашивала у кота, как он спал. Школьники, которых посылали за газетами, вставали на цыпочки и здоровались первыми. Продавщица из магазина, забегая между сменами, ставила локти на стойку и жаловалась ему на поставщиков, а Лидия Максимовна из-за перегородки говорила: «Валентина, он тебе не поможет».
Была ещё версия, что кот сторожит посылки, была версия, что он высматривает мышей за плинтусом, и была версия деда Семёна Егоровича, восьмидесяти одного года, который ходил на почту чаще, чем ему приходили письма.
— Он на приёме сидит, — говорил Семён Егорович и снимал шапку у порога. — Как положено.
Над Семёном Егоровичем посмеивались беззлобно. Слышал он плохо, разговаривал громко, а на почту приходил по вторникам за пенсией и по субботам просто так, посидеть на лавке у батареи.
Кот, когда Семён Егорович входил, всегда поворачивал к нему морду первым и провожал взглядом до самого окошка.
Раз в месяц Семён Егорович покупал конверт и писал внучке в город. Печатными буквами, крупно, на полтора листа, с обязательной строчкой про то, что кот сидит и здоровается, а больше новостей никаких.
Дядя Гена, почтальон, объезжал деревни на «Урале» с брезентовой сумкой через раму и уверял, что сверяет по коту часы: если Индекс уже на полке, значит, восемь, и пора выкатывать велосипед.
В девятнадцатом году в отделении делали ремонт, и стеллаж на две недели переставили к другой стене. Полки при этом перевесили: третья снизу оказалась на высоте девяноста пяти сантиметров.
Кот на неё не сел.
Он приходил в восемь, обходил стеллаж, нюхал новую доску, запрыгивал, тут же спрыгивал и уходил на подоконник. Две недели просидел на подоконнике, отвернувшись к улице.
Когда стеллаж вернули на место, Индекс сел на свою полку в то же утро.
Тогда никто ничего не понял. Посмеялись, что кот у них с характером, и записали это в отделенческие байки, вместе с историей про молодого инспектора из района, который спросил, на каком основании животное находится в служебном помещении, и получил от Лидии Максимовны ответ: «На основании две тысячи пятнадцатого года».
А осенью двадцать шестого старое здание закрыли.
Ничего страшного не случилось, просто крыша над сортировочной потекла третий год подряд, печь дымила, а половицы у входа ходили под ногами. Отделение перевели в пристройку к магазину: сухо, светло, отопление электрическое, новые стеллажи из серого металла, всё по норме.
Переезжали в четверг. Индекса везли в той же переноске из-под весов, на переднем сиденье, Настя держала её на коленях.
Перевезли всё: сейф, весы, штемпельную подушку, ящик с бечёвкой, фикус в ведре, даже лавку от батареи, на которой сидел по субботам Семён Егорович. Не взяли только старый стеллаж: он был рассохшийся, и по новым правилам держать на нём почту было нельзя.
В новом помещении кот вышел, обошёл его по периметру, обнюхал углы, попил воды и лёг у двери.
В пятницу в восемь утра он стоял у двери.
В субботу тоже.
Он ел, он давал себя гладить, он спал в подсобке на новых мешках. Но на металлические стеллажи не запрыгнул ни разу, а по утрам сидел у порога и смотрел на ручку двери.
Настя ставила его на полку руками. Индекс терпел, сидел секунд десять, потом мягко спрыгивал и возвращался к двери.
— Может, металл холодный, — предположил дядя Гена. — Лапам неприятно.
Постелили сложенный вчетверо мешок. Кот на мешок посмотрел, но не сел.
В понедельник Настя пришла открывать и кота в помещении не нашла.
Дядя Гена, почтальон, отыскал его через полчаса. Индекс сидел на крыльце старого здания, на второй ступени, у заколоченной двери. Ждал восьми.
Дядя Гена привёз его назад в корзине от велосипеда, поставил корзину на пол и сказал:
— Лид. Он там третий раз за неделю будет.
Лидия Максимовна долго смотрела на серый металлический стеллаж. Потом на Настю. Потом на дядю Гену.
— Ген, заводи машину, — сказала она. — И отвёртку возьми крестовую.
В старом здании они поднялись в сортировочную, посветили фонарём и открутили ту самую полку. Третью снизу, правую.
Доска у неё была не такая, как остальные. Все полки в стеллаже были из ДСП, а эта обычная сосновая, некрашеная, с двумя сучками и потемневшим краем. Её принёс из дома дядя Гена в шестнадцатом году, когда прежняя треснула пополам под пачками с газетами.
Доску привезли в пристройку. Настя достала рулетку и вымерила от пола сто тридцать два сантиметра, как было в старом здании. Дядя Гена прикрутил кронштейны к стене справа от окошка выдачи.
Наутро в восемь Индекс зашёл в сортировочную, коротко разбежался и сел на сосновую доску. Столбиком, хвост вокруг лап, морда к залу.
И тут стало видно то, чего одиннадцать лет никто не замечал.
На высоте ста тридцати двух сантиметров сидящий кот оказывается ровно вровень с лицом взрослого человека, который стоит у окошка. Не выше, не ниже. Глаза в глаза.
Он не грелся. Он здоровался.
Все одиннадцать лет он приходил на работу к восьми и садился так, чтобы видеть тех, кто входит, и чтобы они видели его. Тётя Валя, школьники, продавщица Валентина, Семён Егорович со своей шапкой в руке. В старом здании стеллаж стоял у самого окошка, и другой полки на такой высоте там не было ни одной.
А в девятнадцатом году, когда полку опустили до девяноста пяти сантиметров, кот с неё видел животы и сумки.
Первым это сказал вслух Семён Егорович, когда пришёл во вторник за пенсией и увидел кота на новом месте.
— Ну вот, — сказал он громко, на всё отделение. — А то я думал, куда он делся. Он же со мной вровень сидит.
Лидия Максимовна в то утро не сказала ничего. Только вечером, запирая отделение, задержалась у стеллажа и провела ладонью по сосновой доске, по потемневшему краю, туда и обратно.
В деревне про полку рассказывали до самого декабря. Приходили посмотреть даже те, кому на почту было не надо, и Лидия Максимовна ворчала, что у неё тут не зоопарк, а сама двигала табуретку, чтобы бабушкам было куда сесть.
А в ноябре в отделение пришло письмо.
Обычный конверт, областной штемпель, адрес написан от руки: село Верхние Ключи, отделение почтовой связи, коту Индексу. Обратный адрес был городской, отправила внучка Семёна Егоровича, которой дед всё лето писал про кота.
Настя проштемпелевала конверт, как положено, и положила на сосновую полку.
Кот подошёл, обнюхал его и лёг сверху, накрыв собой всё, кроме уголка с маркой.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
