В седьмой школе про этот мяч знали все, включая тех, кто в спортзал ходил раз в неделю и с большой неохотой.
Он лежал в железном шкафу в тренерской, на верхней полке, справа. Шкаф был двустворчатый, крашеный горчичной эмалью в несколько слоёв, с торчащим язычком замка, который цеплял рукав. Ключ висел на шнурке от свистка.
Мяч был волейбольный, кожаный, старого образца. Покрышка потемнела до цвета крепкого чая, и только два клина оставались светлее остальных, будто их меньше трогали.
По одному шву шла леска.
Не нитка. Именно леска, толстая, за сорок лет пожелтевшая и ставшая жёсткой, как проволока. Стежки лежали неровно, разной длины, с перекосом к концу. Узел был спрятан с изнанки, и его было видно, если приложить палец и надавить.
Стежков было сорок один.
Виктор Андреевич Плахов пришёл в седьмую школу в августе восемьдесят пятого и проработал в ней сорок один год. Роста был среднего, лысеть начал рано, зимой ходил в синем спортивном костюме, летом в таком же, только с закатанными рукавами. Говорил негромко и медленно, отчего в зале, где орут все, его слышали лучше остальных.
Мяч он не давал никому.
Каждый сентябрь новый пятый класс замечал шкаф, и всё повторялось.
— Виктор Андреевич, а можно вон тем?
— Этим нельзя, — отвечал он, не оборачиваясь. — Этот не игровой.
И всё. Ни объяснения, ни истории, ни даже раздражения в голосе. Он просто закрывал створку и шёл выставлять стойки.
Дети пытались зайти иначе. Спрашивали, дорогой ли он. Спрашивали, не подписан ли на нём кто-нибудь знаменитый. Просили хотя бы кинуть один раз в кольцо, обещали не ронять.
Мальчишки из девятого в две тысячи шестом дождались, пока он выйдет к директору, и подобрали ключ гвоздём. Створка открылась. Мяч они достали, подержали, повертели, посмотрели друг на друга и положили обратно, потому что играть им оказалось почему-то неинтересно.
Одна девочка в две тысячи одиннадцатом принесла из дома новый мяч и предложила обмен, честно, всерьёз, с чеком из магазина.
Виктор Андреевич сказал ей спасибо, а мяч оставил на месте.
За сорок лет школа сочинила три версии.
По первой, этим мячом седьмая школа выиграла первенство района в восемьдесят девятом, а потом финальный мяч по традиции убрали в шкаф. Версия рассыпалась, если посмотреть на стенд у входа: первенство района в восемьдесят девятом взяла четвёртая школа, и об этом там висела вырезка из газеты.
По второй, на мяче стояла подпись кого-то из сборной, а потом стёрлась. Эту версию любили младшие классы, и она держалась дольше всех, потому что проверить её было нельзя.
По третьей, мяч остался от сына Виктора Андреевича.
Сын у него действительно был, и он действительно не учился в седьмой школе. Он учился в третьей, потому что жили тогда на другом конце города, а после армии уехал в Тюмень и работал там на буровой. Раз в год приезжал, привозил отцу рыбу и один раз чинил в зале крепление для каната.
Никакой трагедии за третьей версией не стояло, но дети всё равно её пересказывали, шёпотом.
Было ещё одно обстоятельство, которого никто не сложил в систему, потому что оно случалось редко и не при всех.
Раз в год, примерно, Виктор Андреевич после урока просил кого-нибудь одного остаться помочь смотать сетку. Выбирал не лучшего и не худшего. Выбирал того, кто медленнее всех переодевается и последним выходит из зала.
Пока ученик держал конец сетки, физрук уходил в тренерскую, открывал шкаф и возвращался с мячом.
— На, подержи, — говорил он. — Только не играй им.
Ребёнок держал. Щупал кривой шов, считал стежки, если хватало терпения.
— А кто зашивал?
— Такой же, как ты, — отвечал Виктор Андреевич и забирал мяч обратно.
Больше он ничего не объяснял, и ребёнок уходил, и рассказывал друзьям, и друзья не верили.
Тридцать девять человек за сорок лет. Списка Виктор Андреевич не вёл, но фамилии помнил все.
В апреле в школу пришла плановая инвентаризация спортивного инвентаря. Хозяйством в тот год занималась Елена Романовна, завхоз новый, дотошный, второй месяц в должности, с ноутбуком и таблицей, куда всё вносилось по позициям.
Она пересчитала маты, стойки, обручи, скакалки, сорок два мяча разного назначения и один старый волейбольный, который ни в одной ведомости за сорок лет не значился.
— Виктор Андреевич, — сказала она, стоя посреди зала с ноутбуком на согнутой руке. — Инвентарь должен быть либо на балансе, либо списан. Неучтённого имущества в школе быть не может.
— Он не имущество, — сказал Виктор Андреевич.
— Тогда что он?
Физрук молчал секунд десять. Мимо по галерее прошёл седьмой класс, и в зале стало на минуту очень шумно.
— Впишите его как мой, — сказал он наконец. — Я его домой унесу, если мешает.
— Я не могу вписать «мой», — Елена Романовна закрыла ноутбук. — Объясните нормально, что это за мяч, и я найду, куда его отнести. Мне за неучтённое отвечать.
И тогда он рассказал. В первый раз за сорок лет, в пустом зале, стоя, не садясь.
Двенадцатого февраля восемьдесят шестого года, в среду, у шестого «Б» четвёртым уроком была физкультура.
В шестом «Б» учился Толик Бурцев. Крупный, медленный, с одышкой, в очках на резинке. Мать работала уборщицей в школьной столовой, получала семьдесят восемь рублей, отца в семье не было с восемьдесят третьего.
В тот день делили на команды капитанами.
Толика взяли последним. Двадцать четвёртым.
Урок кончился, класс ушёл, а Толик остался в зале и попросил разрешения покидать мяч в стенку. Виктор Андреевич, которому было двадцать четыре года и который в тот вечер опаздывал на педсовет, разрешил, отдал ключ от тренерской и велел закрыть зал, когда надоест.
Толик кидал в стенку до восьми вечера.
Мяч был не новый, семьдесят девятого года, с задубевшей от времени покрышкой. Он лопнул по шву, между двумя клиньями, сразу и широко, будто расстегнулся.
Мяч числился в ведомости и стоил двенадцать рублей.
Толик забрал его домой в портфеле. Пришёл, лёг спать, а в час ночи встал и полез на балкон, где в ящике лежала отцовская катушка лески.
Он шил две ночи. Прокалывал шилом, разогретым на конфорке, потому что кожа не бралась. Тянул леску иглой-цыганкой, наматывая её на карандаш, чтобы не резала пальцы. Первые стежки вышли редкие и кривые, дальше он приноровился и стал класть их чаще, и к концу шва они пошли ровнее.
Камеру он вынимал и вставлял обратно через горловину, а накачал уже в пятницу, до первого урока, чужим велосипедным насосом, запершись в раздевалке для мальчиков.
В четверг он в школу пришёл, но в спортзал не заглянул ни разу.
Утром в пятницу мяч лежал на столе в тренерской. Накачанный. Толика в зале не было.
Виктор Андреевич взял его в руки и посчитал стежки. Сорок один.
Потом сел на скамейку и сидел, пока не прозвенел звонок на второй урок.
Он не вызвал Толика. Не похвалил при классе, потому что похвалить при классе значило объяснить, что мяч порвал он, и тогда об этом узнали бы все, включая мать в столовой.
Мяч он в тот же день убрал в шкаф на верхнюю полку, справа.
А со следующего понедельника в седьмой школе перестали делить на команды капитанами.
Виктор Андреевич нарезал из картонной коробки из-под печенья сорок номерков, сложил их в матерчатый мешок от сменной обуви, и класс тянул из мешка не глядя. Чётные направо, нечётные налево. Спорить было не с кем.
Так он вёл уроки сорок лет. Мешок протёрся на углу и был подшит суровой ниткой дважды, в девяносто восьмом и в две тысячи четырнадцатом.
Толик Бурцев уехал в мае девяносто первого. Мать нашла работу в Абакане, у сестры, и они снялись с места за две недели, посреди четверти.
В две тысячи седьмом, к юбилею школы, собирали выпускников. Виктор Андреевич написал письмо по старому абаканскому адресу, который нашёлся в журнале за девяносто первый год. Письмо вернулось через полтора месяца с отметкой почты.
Больше он не искал.
Елена Романовна дослушала, открыла ноутбук и вписала мяч в графу «музейный фонд, спортивная экспозиция школы». Списывать не стала.
Тридцатого мая у Виктора Андреевича был последний рабочий день. Проводы устроили в зале, поставили столы буквой «Т», пришли тридцать человек, директор говорила семь минут и один раз запнулась.
Ключ от шкафа он отдал Екатерине Сергеевне, молодому физруку, которая работала в школе второй год.
Инструкцию дал короткую. Играть им нельзя. Раз в год давать подержать одному, после урока, когда в зале никого. Не объяснять при всех.
— А как понять, кому? — спросила Екатерина Сергеевна.
— Сама увидишь, — сказал он. — Он будет дольше всех переодеваться, чтоб домой не идти.
Мяч Виктор Андреевич оставил в школе. Домой унёс матерчатый мешок с картонными номерками, потому что они были его личные, купленные, если можно так сказать, за коробку печенья в восемьдесят шестом году.
Первого сентября Екатерина Сергеевна вела пятый «А».
После урока в зале остался мальчик по фамилии Сотников, который завязывал шнурок дольше, чем это в принципе возможно.
Она сходила в тренерскую и вернулась с мячом.
— Подержи, — сказала она. — Только не играй им.
Мальчик взял мяч обеими руками и провёл пальцем по жёсткому кривому шву.
— А почему он такой?
— Его зашил такой же, как ты, — ответила Екатерина Сергеевна. — Сорок один стежок. Можешь пересчитать, я уже проверяла.
Мальчик пересчитал. Сошлось.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
