В пять двадцать она начинала обход.
Сначала окно диспетчерской, потому что Валентина Ивановна открывала форточку и клала на карниз две сушки. Потом мойка, где под шлангом всегда стояла лужа тёплой воды. Потом ремзона, вторая яма, где Толик разворачивал бутерброд и половину отдавал не глядя. И последним КПП, будка сторожа со шлагбаумом, где её встречали одинаково.
— Опять пришла, — говорил Витальич. — Развели зверинец.
И приподнимал шлагбаум, хотя ей это было ни к чему, она проходила понизу.
Автоколонна номер тысяча семьсот тридцать девять стояла на окраине Крутогорска с шестидесятых. Двенадцать маршрутов, сорок с небольшим машин, ремзона на четыре ямы, мойка, диспетчерская с окошком и жёлтый одноэтажный корпус, крашенный столько раз, что краска на углах лежала слоями, как торт.
Собаку звали Гайка.
Она была рыжая, среднего роста, с белой грудью и одним стоячим ухом. Второе ухо всегда лежало, отчего морда получалась вопросительная. Хвост колечком, шерсть жёсткая, зимой густая.
В парк её принёс водитель Иван Семёнович Гриднев, для всех просто Семёныч, весной тринадцатого года. Нашёл в лесополосе у конечной седьмого маршрута, привёз за пазухой ватника, посадил в ремзоне в ящик с крепежом и сказал слесарям, что пусть пока побудет.
Ящик был из-под гаек. Отсюда и кличка.
Через неделю Семёныч попробовал забрать её домой, но в квартире у него жила старая кошка, которая на второй день ушла жить на балкон и обратно не собиралась. Гайку вернули в парк.
К осени тринадцатого её знали все три смены.
У неё быстро завёлся порядок, и никто его ей не устанавливал. Обход в пять двадцать. Днём сон под навесом у второй ямы. Вечером проводы последних машин на линию.
И место.
Место было приметное: настоящее водительское сиденье от «Икаруса», серое, широкое, с продавленной подушкой и потёртым до белизны валиком под поясницу. Кто-то приволок его под навес и поставил на два поддона. Гайка спала только в нём. Ни в будке, которую ей сколотили в пятнадцатом, ни на тряпках в ремзоне, ни на тёплых плитах у мойки.
Только в кресле.
Зимой она сворачивалась в нём в клубок так, что торчал один нос. В дождь заползала глубже, под навес. Летом лежала боком, свесив лапу.
Была у неё и своя дорога за пределы парка.
Раз в день Гайка ездила на седьмом маршруте. Один круг, всегда с одним водителем, с Егором Дроздовым, который выходил на линию во вторую смену. Она поднималась по ступенькам сама, ложилась на резиновый коврик у кабины, головой к дверям, и лежала весь круг, поднимаясь только на конечной, чтобы размять лапы.
Пассажиры сначала жаловались.
Потом стали здороваться.
— Гайка, подвинься, — говорила по вторникам женщина с рынка, которая ездила с двумя сумками до Заводской.
Гайка подвигалась.
Начальник колонны про эти поездки знал и один раз попробовал запретить, но запрет продержался четыре дня. На пятый Егор привёз с конечной записку от продавщицы киоска: «Верните собаку, без неё скучно». Записку начальник прочитал, сложил вчетверо и убрал в стол, а больше к теме не возвращался.
Новичков в парке проверяли одинаково. В шестнадцатом пришёл водитель, который на второй день выставил Гайку из ремзоны и сказал, что животным на производстве не место. Толик вылез из ямы, вытер руки и объяснил ему коротко, без крика, как тут заведено. Через неделю тот же водитель уже носил ей корки от бутербродов, а к зиме сам подшивал ей навес.
Вечером Гайка выходила к воротам встречать машины с линии.
Она знала их по звуку. Толик проверял нарочно: если из-за поворота шёл чужой, междугородный с трассы, собака даже не поднимала головы. Если свой, она вставала за минуту до того, как фары ложились на асфальт.
Диспетчер Валентина Ивановна Крутых работала в парке тридцать первый год и вела на собаку отдельную страницу в своём блокноте. Прививки, глистогонное, дата, когда Толик вытащил у неё из лапы стекло, дата, когда её первый раз повезли к ветеринару на профилактику. Деньги скидывались с четырёх смен, по двести рублей, и лишнего никто не считал.
В восемнадцатом Семёныча не стало. Он к тому времени уже год как ушёл на пенсию и в парк заезжал редко, посидеть в диспетчерской и поговорить.
Тогда же списали его «Икарус», отходивший своё.
Дальше про это в парке рассказывали по-разному, но сходились в одном: сиденье с водительского места сняли до того, как машину увезли, и притащили под навес мужики из ремзоны. Просто чтобы осталось.
Гайка в тот же вечер легла в него и с тех пор спала только там. Пять лет.
Осенью двадцать пятого пришёл приказ.
Маршруты передавали частным перевозчикам, машины расписывали по другим предприятиям области, территорию продавали под складской комплекс. В корпусе отключали отопление, в диспетчерской снимали со стены расписание, которое висело там с восемьдесят четвёртого.
Люди расходились быстро и тяжело.
Толик уехал к брату в область, на автосервис. Егор Дроздов ушёл к перевозчику в соседний город, вахтой, четыре через четыре. Валентину Ивановну взяли в такси, на диспетчерскую линию, из дома, за половину прежних денег.
Про Гайку заговорили не сразу.
— Так а собака куда? — спросил однажды Толик, сматывая шланг.
Все посмотрели друг на друга.
У Толика на новом месте была съёмная комната с хозяйкой и её котами. У Егора двое детей и жена с астмой. Валентина Ивановна жила на пятом этаже без лифта, с мужем после инфаркта, а собаке было двенадцать лет, и лестница ей уже давалась не так, как раньше.
Причины были у каждого, и все они были настоящие.
Пока в парке ещё оставались люди, ничего не менялось. Миска у навеса не пустела. Витальич доработал последние две недели, приносил ей то суп в банке, то куриные спинки и каждый раз ворчал, что вот, кормить некому, а он тут при чём.
Потом ворота закрыли.
Технику вывезли, корпус опечатали, у КПП поставили нового сторожа из охранного агентства, вахтой, чужого.
Гайка осталась.
Она не пошла за машинами и не легла у ворот. Она делала то же, что делала двенадцать лет.
Валентина Ивановна в ту неделю обзвонила всех, до кого дотянулась. Приют в райцентре был забит и брал только щенков и молодых. Объявление в городской группе провисело девять дней и собрало сто сорок сочувствующих комментариев, три предложения репостнуть и ни одного адреса. Двенадцатилетняя собака, привыкшая к своей территории, в семью с ремонтом и детьми не просится, это понимали все, включая тех, кто писал сердечки.
В пять двадцать вставала и шла обход. Окно диспетчерской, где давно никого. Мойка без воды. Ремзона с пустыми ямами. Будка на КПП, откуда её больше не окликали. Потом возвращалась под навес и садилась в кресло.
Егор приезжал по субботам, пока мог. Валентина Ивановна ездила два раза в неделю на автобусе, с сумкой и термосом, и просила сторожа не гнать её со двора. Сторож не гнал.
В ноябре на территорию зашла техника.
Стену корпуса ломали за три дня, навес у второй ямы сносили последним. Бригада работала быстро, поддоны и железо кидали в один контейнер, доски в другой.
Бригадир подошёл к креслу, взялся за подлокотник и качнул.
— Это на выброс? — спросил он.
Валентина Ивановна приехала в тот день с термосом и стояла в десяти шагах, у ограждения, вместе с собакой.
Она успела сказать только, что кресло не парковое, а от машины, и что собака в нём спит.
— Женщина, тут всё на выброс, — сказал бригадир не зло, а устало. — У меня объект.
И тогда заговорил Витальич.
Он приехал утром на своей «Ниве», просто посмотреть, чем всё кончилось, и уже полчаса стоял рядом, засунув руки в карманы.
— Кресло не трогайте, — сказал он. — Я его забираю.
Бригадир пожал плечами и отошёл к контейнеру.
Витальич открыл заднюю дверь «Нивы», откинул сиденье, и они вдвоём с бригадиром запихали туда «икарусовское» кресло, помяв обшивку об косяк.
Потом он повернулся к собаке.
— Ну, — сказал он. — Двенадцать лет ты меня терпела. Теперь я тебя потерплю.
Гайка запрыгнула в машину сама, со второй попытки, и легла у кресла.
Витальичу было шестьдесят четыре. Дом в Ключах, пятнадцать километров от города, огород, куры, две яблони и жена Тамара Николаевна, которая, когда во двор въехала «Нива» с торчащим из багажника серым сиденьем, вышла на крыльцо и долго молчала.
— Это что? — спросила она наконец.
— Это кресло, — сказал Витальич. — А это Гайка. Она в нём спит.
Кресло поставили во дворе, под яблоней, на два кирпича, чтобы не тянуло сырость. Через неделю Витальич приколотил над ним навес из профлиста, а к декабрю сколотил будку и притащил в неё старый ватник, но будка так и осталась стоять пустая.
Гайка спала в кресле.
Первую неделю она к дому не подходила, только к миске. На вторую стала заходить в сени. К Новому году лежала на половике у печки, пока Тамара Николаевна не начинала мыть пол, и тогда уходила во двор, в своё кресло.
А в пять двадцать она по-прежнему встаёт и делает обход.
Крыльцо. Сарай. Курятник, у которого надо постоять и послушать. Калитка. Потом обратно, мимо колодца, к яблоне.
Тот же круг, что двенадцать лет. Просто короче.
Валентина Ивановна приезжала весной, привезла блокнот со страницей прививок и отдала Тамаре Николаевне. Гайка вышла к калитке, узнала, ткнулась носом в ладонь и пошла показывать двор.
— Смотри-ка, хозяйка, — сказала Валентина Ивановна.
— Она тут с первого дня хозяйка, — отозвался Витальич с крыльца. — Мы так, при ней живём.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
