Летом 1856 года в Лисьем Носу, дачном местечке на берегу Финского залива в двадцати пяти верстах от Петербурга, жили трое студентов Академии художеств. Денег у них не было совсем. Они недоедали, мёрзли, когда с залива задувал ветер, и рисовали с утра до темноты. Однажды море бушевало несколько дней подряд: дом ходил ходуном, ветер ломал деревья, брызги долетали до окон, а барки и лодки выбрасывало на берег.
Один из троих, двадцатичетырёхлетний Иван Шишкин, сел писать родителям в далёкую Елабугу. Письмо вышло совсем не летнее.
«Скажу вам о себе: в настоящее время я совершенно борюсь с собой, и эта борьба лишает бодрости и силы, вся надежда на Бога, — писал он. — Скажу яснее: приближается сентябрь, он решит, каков будет плод моих летних трудов… В сентябре же месяце я должен вам сказать о своей судьбе решительно. Если получу медаль, то… а если нет — сбрасываю с себя оболочку художника, и я тогда в полной вашей воле. Тогда время придёт, что я должен же быть полезным родителям».
Родители к тому времени и сами звали его домой. На это он отвечал с горечью: «Я был на многих уже поприщах и ни на одном из них не основался, и вы желаете, чтобы я и от последнего отказался, более всех мне свойственного. После же этого что я буду за человек, буду как растрёпанный, человек, который за многим гонялся и ничего не поймал».
Чтобы понять, откуда у будущего «царя леса» такие мысли, надо вернуться на Каму. В город, где его непрактичность считали чуть ли не слабоумием.
Купец, который копал городище
Иван Иванович Шишкин родился 13 января 1832 года по старому стилю, 25-го по новому, в уездной Елабуге Вятской губернии. В метрической книге записали: «…генваря 13-ой, в среду, в начале 12 часов ночи родился сын…». Городок стоял на высоком берегу Камы. Вокруг тянулись сосновые боры, заливные луга и дубравы.
Отец, Иван Васильевич, был человеком редкой для уездного купечества породы. Торговал хлебом, грамоте выучился почти самоучкой, а интересовался всем на свете: механикой, историей, древностями. Однажды на масленичной неделе, чтобы не сидеть без дела, смастерил стенные часы. Несколько раз елабужане выбирали его городским головой.
Больше всего в городе помнили его водопровод. Деревянные трубы в Елабугу он провёл на собственные деньги, потратив 1600 рублей ассигнациями. В записках о своей жизни старик рассказал об этом без всякого хвастовства: «…сумма небольшая, но тогда была велика и мне. В этих издержках никто не участвовал, но я устраивал не торопясь, хозяйственно и экономно».
А ещё Иван Васильевич копал. Его тянуло к древнему Чёртову городищу над Камой и к Ананьинскому могильнику. Он отремонтировал старинную башню городища, переписывался с московскими учёными, собирал предания и документы о прошлом родного края. Через много лет из этого вырастет «История города Елабуги», изданная в Москве в 1871 году. Собственную жизнь он описал отдельно, в записках под названием «Жизнь елабужского купца Ивана Васильевича Шишкина, писанная им самим».
Мать художника, Дарья, вела большой дом. Из детей выжили шестеро: четыре дочери и два сына. Иван был младшим из сыновей.
«Мазилка»
Рисовать Ваня начал рано и без спроса. Разрисовывал стены и двери, по семейным рассказам, добрался даже до забора. Дома его так и прозвали: «мазилка».
Отец смотрел на это спокойнее остальных. Племянница художника Комарова, которая многое записала с его слов, вспоминала, что мальчик рано начал засыпать отца вопросами, и тот «всегда ему всё объяснял и рассказывал, давал ему книги — всё больше серьёзные научные сочинения — и журналы, так что Иван Иванович с ранних лет получил интерес ко всевозможным разнородным предметам науки и жизни».
Сначала Ваню учили в уездном училище и у частных учителей. В 1844 году, двенадцати лет, отец отправил его в Казань, в Первую мужскую гимназию.
Гимназия дала ему две вещи. Первые настоящие уроки рисования: карандашом и красками, с оригиналов, «начальных частей лица, голов больших и малых, а также ландшафтов». И друга. Звали его Саша Гине. Через десять с лишним лет они вместе будут писать этюды на скалах Валаама.
Всё остальное ему не давалось и не нравилось. В 1848 году, после четырёх лет учёбы, шестнадцатилетний Иван приехал домой и объявил, что в гимназию больше не вернётся. Позже он объяснял свой поступок одной фразой: ушёл, «чтобы не сделаться чиновником».
Четыре года «пачкотни»
Отец не стал гнать сына обратно в Казань. Мать была недовольна и его мягкостью, и самим поступком. Купеческому дому нужен был помощник, а не мечтатель с карандашом.
Ивану стали давать торговые поручения. Ничего хорошего из этого не вышло. «Купцы обманывали и обсчитывали его, — писала Комарова. — Купеческо-мещанской Елабуге такая неприспособленность казалась чуть ли не слабоумием. Иван и сам понимал, что к коммерции непригоден, и страдал от обиды и безысходности положения. Мать он приводил в отчаяние. Она в насмешку прозвала его „арифметчиком-грамматчиком“ и восставала против того, что он постоянно сидел за книгами и за „пачкотней бумаги“».
Чтобы лишний раз не попадаться матери на глаза, он уходил из дому с рассветом. Биограф Лев Анисов перечисляет его маршруты: Красная горка, откуда видно на много вёрст, Афонасовская роща за рекой, лес у Святого ключа, Лекарёвское поле, где среди ржи стояли вековые сосны. Возвращался Иван затемно, ужинал и поднимался к себе. Домашним он казался дикарём и нелюдимом. Через тридцать с лишним лет он напишет картину «Святой ключ близ Елабуги».
Рисовал он чаще всего ночью, при свече, когда в доме все спали. По памяти, с натуры, с анатомической книги, которую подарил отец.
20 августа 1850 года в Елабуге случился большой пожар. Иван Васильевич потом записал: «Загорелось начально у брата Василия Васильевича в самую полночь, но увидели нескоро… А на другую сторону сгорел и наш семейный дом… В этом пожаре начально сгорело до 60 домов». К шести часам огонь унялся, а в восьмом часу в набат ударили снова, и новый пожар прошёл по деревянным улицам до самой окраины. Купцы в эти дни сидели на Нижегородской ярмарке.
Мать, которая так бранила «пачкотню», в ту ночь первым делом вынесла из огня рукописи и книги мужа, а с ними рисунки и тетради сына. Часть рисунков всё-таки сгорела.
Дом пришлось отстраивать заново. И тут «молчун» оказался незаменим: он всё умел, работал споро и с расчётом, и о нём в семье заговорили по-другому. Отец, который сам резал по дереву и камню, научил сына работать на токарном станке. Иван выточил из местного камня модели Александровской колонны и памятника Петру Первому.
Новый дом вышел двухэтажным. Себе Иван выбрал наверху две маленькие комнаты с отдельным ходом. Скоро все стены там были завешаны рисунками, а отец стал выписывать сыну книги по искусству и жизнеописания знаменитых художников.
В тетрадь, куда Иван переписывал описания природы и биографии живописцев, он вписал фразу, которую потом приводят почти все его биографы: «Посвятить себя живописи — значит отказаться от всяких легкомысленных занятий жизни». Ему было около восемнадцати лет.
Иконописцы из Москвы
Как в Елабуге становятся художниками, не знал никто. Подсказка пришла в 1851 году, когда в город приехали московские живописцы расписывать иконостас в соборе.
С одним из них, Иваном Осокиным, учеником московской Строгановской школы, молодой Шишкин быстро сошёлся. Осокину понравились его рисунки. Он стал давать ему краски и кисти и рассказывал про Училище живописи и ваяния в Москве.
Советовал, правда, браться за историческую живопись: на ней, мол, можно жить хорошо, даже не став знаменитостью, а «ландшафты мало принесут пользы в посредственном искусстве». Эту мысль он повторил Шишкину и в письме через год.
Дома желание сына стать художником приняли тяжело. Мать, как рассказывают биографы, воскликнула:
— Господи, неужели мой сын будет маляром!
Анисов приводит другие её слова, сказанные тогда же:
— Никогда ещё в роду Шишкиных не было художника!
Родня взялась отговаривать хором. Иван стоял на своём.
Решило всё слово отца. Иван Васильевич видел, что сын не отступит, и благословил его. Говорят, в глубине души он надеялся, что из Вани выйдет второй Карл Брюллов.
В начале 1852 года двадцатилетний Иван Шишкин вместе с зятем, купцом Дмитрием Стахеевым, мужем старшей сестры Александры, выехал в Москву.
Монах из Харитоньевского переулка
В августе 1852 года его приняли в Училище живописи и ваяния. Поселился он в Харитоньевском переулке, в мезонине у хозяйки Марии Гавриловны Шмаровиной, вместе с двумя однокашниками. В ученической тетради осталась аккуратная запись: «1852 года 28 августа, в четверг, переехал на квартиру к Марье Гавриловне. Вечером. Ценою в месяц 6 рублей серебром».
Рослый, молчаливый, в споры он не лез и шумных компаний сторонился. Острые на язык товарищи быстро дали ему прозвище Монах. Ещё звали Семинаристом.
Пейзаж в училище тогда за серьёзное искусство не держали. Главным считались античные гипсы и исторические сюжеты. Сам Шишкин много лет спустя вспоминал: «Я первый в то время из пейзажистов начал рисовать с натуры, и первые мои 10 рисунков заслужили общую похвалу и ходили по рукам разных покровителей и ценителей, также и преподавателей. Они же уговаривали меня бросить пейзаж как низший род живописи и заняться исторической живописью».
Отговаривали не все. «Единственный из преподавателей, человек образованный, любивший природу и искусство, был А. Н. Мокрицкий, — писал Шишкин. — Ему я и многие обязаны правильным развитием и пониманием искусства».
Аполлон Николаевич Мокрицкий учился у самого Карла Брюллова и говорил о нём с благоговением. Он заметно заикался, мог рассказывать об искусстве часами и обращался к ученикам ласково, запинаясь на первом слоге: «Лю-лю-безнейшие». Шишкин стал бывать у него дома и по его совету перерисовал все рисунки покойного пейзажиста Штернберга, которые хранил учитель.
Постепенно по училищу пошла молва. Комарова передаёт её так: «Мало-помалу вся школа узнала, что Шишкин рисует такие виды, какие ещё никто до него не рисовал: просто поле, лес, река, а у него они выходят так красиво, как и швейцарские виды».
Весной, едва становилось тепло, ученики уходили за город на этюды. Любимым местом стали Сокольники, тогда ещё настоящий лес, и Лосиный остров. Места там напоминали Шишкину Елабугу. «…я думаю, что ты уже все Сокольники нарисовал», — писал ему в конце лета 1854 года товарищ Егор Ознобишин.
В том же 1854 году он нарисовал автопортрет: совсем юное с виду лицо в фуражке, тени падают на лоб, взгляд серьёзный и внимательный. Позже в дневнике появится запись: «Пейзажист — истинный художник, он чувствует глубже, чище».
К 1855 году однокашники начали подумывать об Академии художеств в Петербурге. Решили отправить на разведку Шишкина и ещё двоих. Ехали зимой в товарном вагоне, за три рубля. В Академии, на выставке и в музее Иван, по словам Комаровой, «совсем растаял от виденных им пейзажей». Из всех товарищей в Петербург он перебрался первым.
Мокрицкий отпускал любимого ученика с тяжёлым сердцем. В рапорте инспектору училища он написал: «Лишились мы отличного и даровитого ученика, но надеемся увидеть в нём со временем отличного художника, если он с такой же любовью будет заниматься в академии».
Три рубля пятьдесят копеек
В январе 1856 года Шишкин был уже в столице. Первое письмо оттуда начиналось так: «Любезные Родители Тятинька и Маминька. Наконец я вам пишу из Петербурга, третий день, как я приехал».
Дальше шла подробная бухгалтерия. Комната «кажется порядочная», без стола, за 3 рубля 50 копеек серебром в месяц. Со столом в Петербурге выходило «много дороже московского», поэтому он решил покупать провизию сам и отдавать готовить хозяевам. Адрес: Васильевский остров, 5-я линия, между Большим и Средним проспектами, каменный флигель во дворе, третий этаж. За поступление в Академию внёс 9 рублей серебром. «Страшно представляться к строгим профессорам Академии, здесь мне кажется всё величавым, массивным», — признавался он родителям.
Страшно было не зря. Сначала его записали к профессору Маркову. Тот посмотрел на пейзажи, и, как вспоминал потом Шишкин, «обругал меня за пейзаж и послал к С. М. Воробьёву». В пейзажном классе Сократа Воробьёва он и остался.
Сам город ему не понравился. «Души здешних обитателей такие чёрствые и холодные, как и самый климат», — писал он домой. Письма из Елабуги перечитывал по нескольку раз. В Москве, писал он, сходишь на подворье и почти наверняка встретишь кого-нибудь из земляков, узнаешь новости о своих. А сюда елабужане почти не заезжали.
На лето Академия отправила его работать в Лисий Нос. Денег не было, и до осени он прожил там с товарищами Волковским и Джогиным, впроголодь, без лишней копейки. Это то самое лето, с которого начинается эта история, и то самое письмо: медаль или конец.
Осенью он вернулся в город с большой папкой рисунков и этюдов маслом. Экзамен ждали 17 сентября, потом его перенесли на конец месяца. Деньги кончились совсем, и он, краснея, просил родителей помочь. Всё сильнее думал о том, что после экзамена, видно, придётся уехать из столицы насовсем.
А потом выяснилось, что ждать придётся дольше. Работы претендентов на медали отобрали, опечатали, и экзамен перенесли на март следующего года. Мучиться неизвестностью предстояло всю зиму.
Первая медаль
19 марта 1857 года экзамен наконец состоялся. На следующий вечер Шишкин уже писал родителям, что удостоился первой академической награды, и сразу их остужал: «Вы не старайтесь искать суждения об них в журнальных статьях, о выставке. Мои вещи ещё так слабы, что не возбудят никаких толков, — это ещё первый шаг к чему-то».
Получать награду полагалось торжественно: во фраке, в белых перчатках, со шляпой в руках, в актовом зале Академии. Шишкин не пошёл. Всё казённое он с давних пор не выносил. Медаль ему передали через профессора Воробьёва, и он сразу отправил её в Елабугу. Для родителей этот кружок металла решил главный вопрос: сын выбрал дорогу правильно.
Лето 1857 года он провёл в Дубках под Сестрорецком, в дубовой роще, которую, по преданию, сажали ещё при Петре Первом. Каждый день в одно и то же время выходил из дому с мольбертом и за всё лето лишь однажды выбрался в город. Воробьёв приставил к нему двух начинающих учеников, и Шишкин с плохо скрытой гордостью сообщал об этом родителям: «…другому кому, пожалуй, не сделает этого предложения». Перед самым Рождеством пришла вторая медаль, за рисунки карандашом.
Остров, где «природа дикая и трудная»
Весной 1858 года Совет Академии предложил ему поехать на лето на Валаам. «Нам, двоим товарищам, предложили на Совете ехать нынешнее лето на Валаам на Ладожском озере, там монастырь, местность великолепная, часто туда посылают наших учеников… потому что там природа такая разнообразная, дикая и, следственно, трудная», — писал он домой. Вторым товарищем был тот самый Саша Гине, друг по казанской гимназии.
Монахи встретили приезжих студентов настороженно. Годом раньше там жил другой академист, который над братией насмехался, пока его всем собранием не «отчитали» и не выпроводили с острова. Новые гости, как пишет Комарова, быстро стали у монахов любимцами. А для самого Шишкина Валаам, «девственно новый, суровый и величавый», оказался откровением. Вековые сосны на скалах и вода в лесу остались его любимыми мотивами до конца жизни.
Осенью он выставил валаамские работы, и 24 декабря 1858 года в Елабугу ушло письмо, какого родители от него ещё не получали: «Я выставил восемь вещей красками, так называемые этюды, писанные с натуры на Валааме, и три рисунка пером, и эти-то рисунки произвели страшный фурор… Совет Академии торжественно объявил, что таких рисунков Академия ещё не видела, и хотели дать золотую медаль, но отложили до марта». За этюд «Сосна на Валааме» в тот год он получил большую серебряную медаль.
Золото пришло в мае 1859-го. На этот раз он на церемонию пошёл. «Сегодня… я удостоился получить торжественно, при звуках музыки, золотую медаль… Серебряная почти такая же, как и та, которую вы видели, только вдвое больше, а золотая — это просто прелесть, но главное, на ней надпись великолепная: Достойному. Я вам их пришлю все», — писал он родителям. Это была малая золотая медаль, за валаамские работы.
Летом он снова уехал на остров и одно из писем датировал так: «Валаам. Июль, числа не знаю, знаю только, что последние числа. Четверть 11 часов ночи. 1859 год». В нём он описывал бурю, которая на глазах повалила два огромных клёна, «верно, лет по полтораста», и волны, что хлестали в скалы «вверх сажень на восемь». «Несмотря на весь ужас их действия, мы смотрим на них с величайшим удовольствием», — добавлял он.
В 1860 году за две картины под одним названием «Вид на острове Валааме. Местность Кукко» Академия присудила ему большую золотую медаль, высшую свою награду. Вместе с ней он получил звание классного художника и право ехать за границу пенсионером, на казённый счёт.
Домой полетело письмо: «…я получил золотую медаль первого достоинства, т. е. высшую, и последнюю, награду Академии. Теперь ворота все открыты, и я свободен. Первые ворота конечно будут в Елабугу, а там уже посмотрим и за границей что поделывают».
Мокрицкий откликнулся на успехи бывшего ученика восторженным письмом: «Вы достигли желаемой цели, Ваши труды и старания награждены, и любовь Ваша к искусству доставила Вам золотой ключ к дверям рая художников». И тут же предостерёг: лавровым венцом славы ослепляться не надо и спешить им овладеть тоже, «пусть он будет прекрасной целью всей Вашей жизни».
Первые ворота
За границу Шишкин не торопился. Лето 1861 года он провёл в Елабуге и всё время работал с натуры. Отец отметил в своих записках, что сын приехал «классным художником первого разряда» и за лето «написал разных картин до 50-ти штук клеевыми и масляными красками».
Только в апреле 1862 года он выехал в Европу. Берлин, Дрезден, Саксонская Швейцария, Прага, зима в Мюнхене. Швейцарец Калам, на которого тогда молились академические пейзажисты, его не впечатлил: увидев его картину в Берлине, Шишкин коротко записал в дневнике: «Калям очень плох». Весной 1863-го он работал в Цюрихе у анималиста Рудольфа Коллера и впервые попробовал гравировать «царской водкой», потом перебрался в Дюссельдорф. Его рисунки пером там выставили в местном музее рядом с работами Андреаса Ахенбаха и Карла Лессинга. За картину «Вид в окрестностях Дюссельдорфа» Академия в 1865 году присвоила ему звание академика.
Домой его тянуло так сильно, что он вернулся раньше, чем кончился срок пенсионерства.
Маляр или генерал
Дальше началась слава, которую теперь знает каждый школьник. В 1870-м Шишкин стал одним из учредителей Товарищества передвижных выставок, в 1873-м получил звание профессора. Иван Крамской называл его вехой, верстовым столбом русского пейзажа. В 1889 году появилось «Утро в сосновом лесу». Медведей на нём написал друг Шишкина Константин Савицкий. Картину купил Павел Третьяков, а позже её сюжет переехал на обёртку конфет «Мишка косолапый».
Иван Васильевич успел увидеть сына академиком. Его «История города Елабуги» вышла в 1871 году, а через год старика не стало.
Рассказывают, что однажды к нему в Петербург приехала мать. Она прошлась по комнатам, оглядела обстановку, картины в золочёных рамах и сказала с упрёком:
— Ах, Иван, Иван! Что же ты писал мне, будто ты маляр какой-то, а ты, оказывается, генерал!
Последние восемнадцать лет жизни он прожил всё на той же 5-й линии Васильевского острова, где когда-то снял свою первую петербургскую комнату за три с полтиной. 8 марта 1898 года по старому стилю Иван Иванович Шишкин умер в мастерской, сидя за мольбертом перед новой картиной.
А начиналось всё с «мазилки», которому купцы недодавали сдачи, с ночного рисования при свече и с матери, вынесшей из огня тетради сына. С комнаты в Харитоньевском переулке за шесть рублей серебром и прозвища Монах. И с письма из голодного Лисьего Носа, где двадцатичетырёхлетний студент предупреждал родителей: «…а если нет — сбрасываю с себя оболочку художника».
Медаль была. Потом ещё четыре.
