Оксана переехала в этот дом в июле, а к сентябрю знала во дворе от силы четверых. Двух женщин с лавочки, дворника и мальчишку, который вечно гонял мяч под её окнами.
Утром первого сентября она вывела дочь на линейку и увидела картину, которую не поняла.
У третьего подъезда стоял пожилой мужчина в старом пиджаке, застёгнутом на все пуговицы. Рядом на табуретке лежал потёртый чехол. В руках он держал плёночный фотоаппарат — тяжёлый, с хромированной верхушкой, стёртой до белизны по краям.
Он снимал детей. Не своих. Всех подряд, кто выходил из подъездов с букетами.
Родители шли мимо и здоровались с ним, как со своим человеком. Кто-то останавливался, разворачивал ребёнка к свету, поправлял бант, отступал в сторону.
— Пал Палыч, нас тоже! — крикнула женщина с двумя мальчишками в одинаковых рубашках.
— Встаньте вон туда, к кустам, — отозвался он, не отрываясь от видоискателя. — Там свет лучше.
Оксана взяла дочь за руку крепче и обошла его по дуге, по газону.
Вечером она поймала на площадке соседку, Тамару Ивановну, и спросила прямо: кто это вообще такой и почему никто не возражает.
— Так он тридцать лет так, — пожала плечами Тамара Ивановна. — Ты чего, он же хороший.
— Тридцать лет снимает чужих детей? — переспросила Оксана.
— Ну снимает. Потом печатает и по ящикам разносит в конвертах. Бесплатно. У меня оба сына с его карточек начинаются, старшему сорок два.
Логичнее от этого не стало.
Оксана всю неделю ловила себя на том, что думает об этом за работой. Она выросла в другое время и в другом городе, где детей во дворе никто не снимал просто так. Ей было тридцать четыре, дочери — семь, и осторожность за эти семь лет стала у неё чем-то вроде второй кожи.
Через две недели она вынула из своего почтового ящика плотный конверт без подписи.
Внутри лежали четыре фотографии. Дочь на линейке, серьёзная, с прижатым к груди букетом. Дочь у ограды, смеётся, потому что ветер бросил ей волосы на лицо. Дочь смотрит вверх, на кого-то невидимого за кадром. И четвёртая, со спины, — уже в дверях школы, одна нога на пороге.
Оксана села на табуретку в прихожей, не сняв плащ.
Фотографии были не любительские. Они были сделаны человеком, который знает, что делает: свет мягкий, лицо не пересвечено, ни одного кадра с закрытыми глазами.
Она перевернула ту, что со спины. На обороте карандашом, аккуратными печатными буквами, было выведено: «Первый день. Не потеряйте».
В тот же вечер она поднялась на пятый этаж.
Дверь открыл он сам — в домашней рубашке, без пиджака, с полотенцем через плечо.
— За фотографиями? — спросил он спокойно. — Проходите, если не боитесь. Я чай как раз поставил.
Она вошла.
В прихожей на стене висели три полки, и все три были заставлены картонными коробками из-под обуви. На каждой коробке чёрным маркером стоял год. 1994. 1995. 1996. Дальше по кругу, до самого угла.
— Это что? — спросила Оксана.
— Дворовые, — сказал Павел Павлович. — Тут весь двор. С восемьдесят девятого.
Он снял с полки коробку с надписью «2003», открыл её и, не глядя, вынул конверт.
— Вот, к примеру. Мальчик Слава из первого подъезда, теперь Вячеслав Андреевич, работает в автосервисе на Заводской. Он приходил в прошлом году, я ему отдал.
— Зачем? — спросила Оксана. — Вы простите, я невежливо, наверное. Но зачем вам чужие дети?
Он поставил перед ней чашку, сел напротив и долго молчал.
— У меня сын был, — сказал он наконец. — То есть почему был, он и есть, живёт в Норильске. Юрка.
— Так.
— Он пошёл в школу в семьдесят девятом. Первого сентября. Я тогда работал в две смены и на линейку не попал, снимала жена. Полную плёнку отщёлкала. Тридцать шесть кадров.
Он повернул чашку ручкой к себе.
— Я эту плёнку отнёс в ателье на углу. А там мастер новенький был, что-то он напутал с проявкой. Плёнку засветили. Всю.
Оксана молчала.
— Мне говорят: гражданин, ну бывает, вот вам квитанция обратно, извините. — Он усмехнулся, но невесело. — А я стою и думаю: у меня же от первого дня ничего не осталось. Ни-че-го. Не отмотаешь.
— И вы…
— И я через год купил вот эту машинку, — он кивнул на фотоаппарат, лежащий на тумбочке в чехле. — Сначала своих снимал, у нас потом дочка родилась. А потом смотрю: у соседей то плёнка кончилась, то фотоаппарата вовсе нет, то отец в рейсе, как я был. Ну и стал снимать всех.
— Тридцать лет, — сказала Оксана.
— Тридцать шесть, — поправил он. — Как кадров в той плёнке. Я даже посчитал однажды, смешно вышло.
Она посмотрела на полки с коробками. Двор в них лежал слоями, год за годом, как в архиве: чьи-то первые классы, чьи-то последние звонки, чужие банты, чужие букеты.
— А если человек не хочет? — спросила она. — Ну, вот я, например. Я же вас обошла утром, вы видели.
— Видел, — кивнул Павел Павлович. — Так я вашу и не снимал бы, если б вы сказали. Я всегда сначала смотрю: если мать напряглась — не снимаю. Ваша сама на меня посмотрела и улыбнулась. Я и щёлкнул.
Он помолчал.
— Не понравится — верните конверт, я плёнку уберу и негатив отдам. Обиды не будет.
Оксана посмотрела на четыре фотографии, которые так и держала в руке.
Дочь на них была настоящая. Не та, что позирует для родительского телефона, а та, что смеётся от ветра и не знает, что её видно.
— Не верну, — сказала она.
Через год, тридцать первого августа, Оксана постучалась к нему сама.
— Пал Палыч, — сказала она с порога. — Завтра линейка. Вы во сколько выходите?
— В полдевятого, — сказал он. — А что?
— Я вам табуретку вынесу. И чаю в термосе. Вы там четыре часа стоите, я в прошлом году засекла.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
