Дважды отчислен из консерватории 😯, пять раз ездил за Римской премией, а в тридцать лет его не пустили даже в финал, хотя его музыку уже играли в концертах Парижа: Морис Равель

В начале мая 1905 года в замок Компьень, в восьмидесяти километрах от Парижа, съехались молодые композиторы. Так бывало каждую весну. Здесь проходил отборочный тур Римской премии, самой престижной награды для начинающего музыканта во Франции. Каждому давали одну и ту же задачу: написать фугу и небольшой хор с оркестром. В тот год хор назывался «Аврора».

Среди кандидатов был невысокий худощавый человек с аккуратной бородкой, одетый с иголочки. Ему недавно исполнилось тридцать. Его фортепианную «Игру воды» уже играли в парижских концертах, его «Павану» знали любители музыки, его струнный квартет обсуждали критики. А он всё ещё сидел в комнате замка над заданием, как студент.

13 мая жюри огласило решение. Из девятнадцати участников в финал прошли шестеро. Мориса Равеля среди них не было.

Через несколько дней о композиторе, которого не пустили в финал, писала вся парижская пресса. Но чтобы понять, почему этот отказ обернулся скандалом, начинать придётся с самого начала.

Дом на набережной в Сибуре

Жозеф Морис Равель родился 7 марта 1875 года в городке Сибур на юго-западе Франции. Дом стоял на набережной реки Нивель. До испанской границы оттуда было около восемнадцати километров, до модного курорта Биарриц немногим дальше.

Это была Страна Басков. Отсюда была родом его мать, Мари Делуар. Её семья жила в Сибуре по меньшей мере с XVII века, но сама Мари выросла в Мадриде и до замужества работала модисткой.

Отец, Пьер-Жозеф Равель, происходил из совсем другого мира. Он родился в 1832 году в швейцарском местечке Версуа, на берегу Женевского озера, в семье со швейцарскими и савойскими корнями. Выучился на инженера, хотя музыку любил страстно всю жизнь. С будущей женой он познакомился в Испании, куда приехал строить железную дорогу.

Пара вышла неравная. Он был образованный инженер и изобретатель, она простая баскская девушка. Биографы сходятся в одном: брак получился счастливым.

Через три месяца после рождения сына семья перебралась в Париж, на улицу Мартир, в квартал у подножия Монмартра. В июне 1878 года там родился второй сын, Эдуар.

Отец и моторы

Отец Равеля был человеком беспокойным и изобретательным. Он занимался двигателями внутреннего сгорания и продолжал опыты инженера Ленуара, создателя первого практичного газового мотора. Часть его изобретений работала, часть нет. Одно из них ещё сыграет в этой истории свою роль.

Больше всего он любил водить сыновей на заводы, где показывал им новейшие машины. Младший, Эдуар, пошёл потом по отцовской дороге и стал инженером. Старший на всю жизнь сохранил любовь к механизмам, заводным игрушкам и точной, как часовой механизм, работе.

Но отец любил не только технику. В музыке он разбирался всерьёз и рано заметил, что старшему сыну она не безразлична.

«Ещё ребёнком я был чувствителен к музыке, к любой музыке, — вспоминал Равель в автобиографическом очерке. — Мой отец, гораздо лучше образованный в этом искусстве, чем большинство любителей, сумел развить мой вкус и рано подстегнуть моё рвение».

Была и мать. Одним из самых ранних воспоминаний Мориса стали народные песни, которые она ему пела. Мать он обожал всю жизнь. Её баскско-испанские корни потом будут звучать в его «Испанской рапсодии», «Испанском часе» и в «Болеро».

Семья не была богатой, но жила в достатке. Детство у обоих братьев, по общему мнению биографов, выдалось счастливым. Никаких сведений о том, что Морис ходил в обычную школу, не сохранилось. Биограф Роджер Николс предполагает, что учил его в основном отец.

«Кажется мне смышлёным»

31 мая 1882 года семилетний Морис пришёл на свой первый урок фортепиано. Учителем стал композитор Анри Жис, приятель знаменитого Эмманюэля Шабрие. Вечером Жис записал в дневнике: «Начинаю сегодня с маленьким учеником, Морисом Равелем, который кажется мне смышлёным».

Вундеркиндом мальчик не был. Гаммы не превращались у него в чудо, и публику он ребёнком не покорял. Но в 1887 году за него взялся второй учитель, Шарль-Рене, ученик Лео Делиба. Он стал заниматься с Морисом гармонией, контрапунктом и сочинением и быстро понял, с кем имеет дело. Музыкальное мышление было у Равеля, по его словам, природным, «а не результатом усилий, как у стольких других».

От тех лет остались первые опыты: вариации на хорал Шумана, вариации на тему Грига, одна часть фортепианной сонаты. Всё это уцелело только обрывками.

Испанец на соседней скамейке

22 ноября 1888 года тринадцатилетний Морис познакомился с Рикардо Виньесом, мальчиком из Каталонии, его ровесником. Виньес учился в Париже игре на фортепиано. Дружба вышла на всю жизнь. Именно Виньес потом первым сыграет многие главные фортепианные пьесы Равеля, и именно через него в жизнь Мориса снова войдёт Испания.

Мальчишки вместе зачитывались Эдгаром По, Бодлером и Малларме, восхищались Вагнером и русской музыкой. Русская музыка вошла в жизнь Равеля буквально на следующий год.

В 1889 году в Париже открылась Всемирная выставка, та самая, к которой построили Эйфелеву башню. Среди её чудес были концерты, где Николай Римский-Корсаков дирижировал новой русской музыкой. А в другом павильоне играл яванский гамелан, оркестр из гонгов и металлофонов. Такого звука Париж не слышал никогда. Четырнадцатилетний Равель был поражён и тем, и другим. Та же музыка тогда перевернула голову и молодому Клоду Дебюсси.

Первый концерт и консерватория

4 июня 1889 года Морис впервые вышел на публику. Ему было четырнадцать. В зале фирмы «Эрар» давали концерт ученики педагога Эмиля Декомба, и среди них, кроме Равеля, были будущий знаменитый пианист Альфред Корто и будущий композитор Рейнальдо Ан. Морис сыграл отрывок из концерта Игнаца Мошелеса.

Родители мечтали о Парижской консерватории, главном музыкальном учебном заведении Франции. В ноябре 1889 года Морис сыграл на вступительном экзамене Шопена и был принят в подготовительный класс фортепиано Эжена Антьома.

Начало вышло обнадёживающим. В 1891 году он получил первую премию на конкурсе подготовительного класса и перешёл на основной курс. Фортепиано у него теперь вёл Шарль де Берио, сын знаменитого скрипача, а гармонию преподавал Эмиль Пессар.

Дальше дело пошло хуже. Учился Морис ровно, без блеска. Берио его поддерживал, а вот остальные профессора быстро заметили неудобное свойство. По словам музыковеда Барбары Келли, Равель поддавался обучению «только на своих условиях». Консерватория 1890-х годов, строгая и консервативная, таких условий не принимала.

Шабрие и кафе-пианист

Настоящая музыкальная жизнь шла не в классах. В феврале 1893 года, за месяц до своих восемнадцати, Морис с другом Виньесом отправились к самому Шабрие и сыграли ему его же «Три романтических вальса» для двух фортепиано. Мэтр их похвалил. Для двух студентов это стоило любого консерваторского диплома.

В том же году отец познакомил сына ещё с одним человеком. Звали его Эрик Сати, и зарабатывал он тогда тем, что играл на пианино в кафе на Монмартре. Сати писал странную музыку, которая не подходила ни под одно правило. Равель одним из первых, вместе с Дебюсси, понял, что перед ним оригинальный талант. Эксперименты Сати с формой он потом называл «бесценными», а самого Сати своим предтечей.

Около 1893 года появились и первые сочинения Равеля, которые сохранились целиком: фортепианная «Гротескная серенада» и песня на стихи поэта Ролана де Маре.

Конкурсы по гармонии тем временем шли своим чередом. В июле 1893 года премии Равель не получил. В июле 1894-го снова не получил. Для консерватории это означало одно: студенту, который два года подряд остаётся без награды, в классе не место.

1 июля 1895 года Мориса Равеля исключили из класса гармонии Пессара. Ему было двадцать лет.

Второй заход

Отчисленный студент не бросил музыку. Он просто перестал ждать, что его будут хвалить. Как пианист он уже понимал, что не догонит ни Виньеса, ни Корто. Зато сочинять хотелось всё сильнее. В ноябре 1895 года он написал «Старинный менуэт» для фортепиано и «Хабанеру» для двух роялей. Через много лет эта «Хабанера» войдёт в его «Испанскую рапсодию».

В 1897 году он начал брать частные уроки контрапункта у Андре Жедальжа, а вскоре вернулся и в консерваторию, теперь в класс композиции Габриэля Форе. В том же классе учился молодой румын Джордже Энеску.

С Форе ему повезло. Это был первый профессор, который не пытался переделать Равеля под правила. В отчётах он называл ученика «очень хорошим, трудолюбивым и пунктуальным», а его музыкальную натуру «очень увлечённой новизной, с обезоруживающей искренностью». Позже Форе отмечал у него «явный рост зрелости» и «привлекательное богатство воображения». Уважение оказалось взаимным и на всю жизнь.

Но над классом Форе стоял директор консерватории Теодор Дюбуа. Он был композитором старой школы и не выносил новаторских вкусов молодого Равеля. Однокашник Мишель-Димитри Кальвокоресси вспоминал, что Равель в консерватории был «человеком отмеченным, против которого годилось любое оружие».

Денди с бородкой

Выглядел он в эти годы необычно для бедного студента. Маленького роста, лёгкий, с крупной головой и резкими чертами лица, он одевался как денди и следил за каждой мелочью в своём костюме. Музыковед Арби Оренстайн писал, что Равель походил на «хорошо одетого жокея». В конце 1890-х он, по моде времени, отпустил бородку.

Держался он так же отстранённо, как одевался. Биограф Бёрнетт Джеймс описывает двадцатилетнего Равеля как человека «уверенного в себе, немного отчуждённого». Друзья замечали и другое: к похвале и к ругани он оставался одинаково равнодушен, и это была не поза. Единственное мнение о своей музыке, которое его по-настоящему интересовало, было его собственное.

Проверить это равнодушие пришлось очень скоро.

27 мая 1899 года двадцатичетырёхлетний Равель сам встал за пульт на концерте Национального музыкального общества. Играли его увертюру «Шехеразада». Из зала неслись свист и аплодисменты вперемешку. Рецензии были ещё хуже. Один из критиков (в Париже его знали под псевдонимом Вилли) назвал вещь «неуклюжим плагиатом русской школы», записал автора в «посредственно одарённые дебютанты» и снисходительно предположил, что из него, может быть, что-то и выйдет лет через десять, если он будет много работать.

В том же году Равель написал небольшую пьесу для фортепиано по заказу княгини де Полиньяк. Называлась она «Павана на смерть инфанты». Поначалу её почти не заметили. Потом она стала одной из самых исполняемых его вещей, а сам автор её, как ни странно, недолюбливал.

3 июля 1900 года его отчислили во второй раз. Формулировка была та же: нет премий. В класс Форе он продолжал ходить, но уже вольнослушателем, без права участвовать в конкурсах.

Премия, ради которой ехали в Рим

Оставалась последняя дверь, которая всё ещё была открыта. Римская премия.

Для молодого французского композитора важнее этой награды не было ничего. Её получали Берлиоз, Гуно, Бизе, Массне, Дебюсси. Победитель уезжал на несколько лет в Рим, на виллу Медичи, и жил там на казённый счёт, занимаясь только музыкой. А главное, получал имя, с которым потом открывались двери театров и издательств.

Правила были строгими. Участвовать разрешалось только до тридцати лет. Сначала шёл отборочный тур: фуга и хор с оркестром на заданный текст. Прошедшие в финал почти месяц жили взаперти в замке Компьень, «в ложе», как это называлось, и писали большую кантату для солистов и оркестра. Судила их Академия изящных искусств.

Впервые Равель поехал в Компьень в мае 1900 года. На групповом снимке кандидатов того года, сделанном на лестнице замка, он среди одиннадцати молодых людей. В финал он не прошёл. Премию получил Флоран Шмитт, его однокашник по классу Форе.

«Призван к серьёзному будущему»

Через год, в мае 1901-го, он снова поехал в Компьень. На этот раз отборочный тур прошёл. Почти месяц Равель жил в замке вместе с другими финалистами и писал кантату «Мирра» на сюжет по «Сарданапалу» Байрона.

29 июня 1901 года огласили итог. Первую премию получил Андре Капле. Равелю досталась так называемая вторая вторая премия, третье место после Капле и Габриэля Дюпона. Среди тех, кто его поддержал, был Камиль Сен-Санс, живой классик французской музыки. О молодом композиторе он отозвался так: тот, похоже, «призван к серьёзному будущему».

Эта награда так и осталась единственной, которую Равель получил на Римском конкурсе.

Той же осенью, 11 ноября 1901 года, он закончил пьесу для фортепиано «Игра воды». Посвятил её «дорогому учителю Габриэлю Форе». Весной 1902 года Рикардо Виньес впервые сыграл её публике вместе с «Паваной». Именно из-за «Игры воды» Равеля впервые стали называть импрессионистом, рядом с Дебюсси. Сам он этот ярлык не любил.

Опера, на которую запрещали ходить

30 апреля 1902 года в Опера-Комик прошла премьера оперы Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда». Музыкальный Париж раскололся надвое. Директор консерватории Дюбуа запретил студентам ходить на спектакли, и запрет, конечно, никого не остановил. Сен-Санс оперу терпеть не мог.

Равель в это время был среди заводил небольшой компании молодых художников, поэтов и музыкантов, которая называла себя «Апашами», то есть хулиганами. Название придумал Виньес: так они подчёркивали, что официальное искусство их не принимает. На «Пеллеасе» «апаши» громче всех поддерживали Дебюсси. Первую серию составили четырнадцать спектаклей. Равель не пропустил ни одного.

А в мае 1902 года он в третий раз поехал в Компьень. В финал прошёл. Написал кантату «Альциона» по «Метаморфозам» Овидия. Жюри её просто проигнорировало. Премию получил Эме Кунц.

В мае 1903-го всё повторилось. Финал, кантата «Алисса», ни одной награды. Победил Рауль Лапарра. Музыковед Поль Ландорми писал потом, что судьи, похоже, подозревали Равеля в насмешке: его кантаты вышли настолько академичными, что походили на пародию.

Параллельно шла совсем другая жизнь. В 1903 году Равель закончил струнный квартет, а 5 марта 1904 года его впервые исполнили. В том же году прозвучал его вокальный цикл «Шехеразада» для голоса с оркестром, уже совсем не похожий на освистанную увертюру. О Равеле заговорили. Его имя всё чаще появлялось в программах Национального музыкального общества.

В 1904 году в Компьень он не поехал. Сознательно взял паузу. Впереди оставалась одна-единственная попытка.

Весна 1905 года

7 марта 1905 года Равелю исполнилось тридцать. Возраст для Римской премии был предельным: эта весна становилась последней.

Весна и без того выдалась для семьи тяжёлой. Отец и младший брат Эдуар, к тому времени тоже инженер, придумали цирковой аттракцион с мрачным названием «Вихрь смерти». Автомобиль с акробатом внутри мчался по трассе с разрывом посередине и переворачивался в воздухе. Изобретение запатентовали, и весной 1905 года номер показали в парижском «Казино де Пари». 14 апреля акробатка Марсель Рандаль после выступления не поднялась, чтобы поклониться публике. На следующий день она умерла, не приходя в сознание. Номер запретили, отцу и сыну пришлось отвечать перед судом.

А в начале мая Морис в пятый раз поехал в Компьень. С 6 по 12 мая он писал фугу и хор «Аврора», как и все остальные кандидаты.

13 мая жюри объявило, кто идёт в финал. Шесть фамилий из девятнадцати. Равеля в списке не было.

Сначала это выглядело просто очередной неудачей. Потом кто-то присмотрелся к списку внимательнее. Все шестеро финалистов оказались учениками одного и того же профессора, Шарля Леневё. А сам Леневё сидел в жюри.

Леневё уверял, что это чистое совпадение. Ему не поверили.

«Дело Равеля»

Газеты взорвались. Возмущались даже те, кто музыку Равеля не любил. Пьер Лало, самый непримиримый его критик, который годами упрекал Равеля в подражании Дебюсси, и тот назвал решение жюри ничем не оправданным.

Писатель Ромен Роллан, будущий нобелевский лауреат, отправил письмо чиновнику, ведавшему изящными искусствами. Молчать он не стал:

«Я не могу понять, зачем упорно держать Римскую школу, если она закрывает двери перед теми редкими артистами, в ком есть хоть какая-то оригинальность, перед таким человеком, как Равель, который отличился на концертах Национального общества сочинениями гораздо более значительными, чем всё, что можно потребовать на экзамене. Такой музыкант сделал бы конкурсу честь».

История получила название «дело Равеля» и за несколько недель стала общенациональным скандалом. Сам виновник шума, как пишут биографы, держался спокойно и публично ничего не говорил.

29 мая суд оправдал его отца и брата по делу о «Вихре смерти».

Теодор Дюбуа, тот самый директор, который так не жаловал Равеля, раньше срока ушёл в отставку. 13 июня новым директором консерватории назначили Габриэля Форе, и правительство поручило ему перестроить всё учебное заведение. Любимый профессор Равеля получил в руки ту самую консерваторию, где его ученику не нашлось места.

Яхта «Эме»

Среди тех, кто внимательно следил за скандалом, был Альфред Эдвардс, владелец газеты «Матен». Его жена Мися дружила с Равелем. Летом 1905 года супруги позвали композитора с собой в плавание на своей яхте «Эме». Почти два месяца они шли по каналам Франции, через Бельгию и Голландию, а потом вверх по Рейну. Впервые в жизни тридцатилетний Равель оказался за границей.

Заводы на берегах Рейна произвели на сына инженера, которого отец когда-то водил смотреть машины, огромное впечатление. Он писал другу Морису Деляжу:

«Как передать вам впечатление от этих чугунных замков, от этих раскалённых соборов, от чудесной симфонии приводных ремней, свистков, чудовищных ударов молота, которые вас окутывают. Повсюду красное небо, тёмное и пылающее… Как всё это музыкально! Я непременно собираюсь этим воспользоваться».

Что было потом

Потом было всё то, чем Равель знаменит сегодня. «Испанская рапсодия» и фортепианный цикл «Ночной Гаспар». Балет «Дафнис и Хлоя», заказанный Сергеем Дягилевым для «Русских сезонов». В Первую мировую сорокалетний Равель, которого поначалу не брали в армию, добился своего и ушёл на фронт водителем грузовика. В 1928 году появилось «Болеро», с его неумолимым, как заводской механизм, ритмом.

Римской премии у Равеля так и не было. Из шести финалистов 1905 года широкой публике сегодня не известен почти никто.

А начиналось всё в доме на набережной в Сибуре, с песен матери и отцовских походов на заводы. Потом было «смышлёный» в дневнике первого учителя, два отчисления из консерватории, свист в зале на первой премьере и пять поездок в замок Компьень. И один список из шести фамилий, в котором не нашлось места для автора «Игры воды».