Улица Заречная в деревне Малое Ольхово одна, других нет. Начинается от поворота с асфальта, где вкопан бетонный столб с лампой, и тянется под уклон к реке Ольховке. Одиннадцать дворов, из них жилых восемь.
Асфальта на ней не было никогда. Есть накатанная колея, обочина с гусиной травкой, канава вдоль нечётной стороны и водопроводная колонка напротив шестого дома. У колонки на Заречной узнают всё.
По четвергам к повороту в двадцать минут двенадцатого встаёт автолавка из райцентра. Больше по расписанию на улице не происходит ничего.
Кроме петуха.
Петух крупный, тёмно-красный, с чёрно-зелёным отливом в хвосте, помесь непонятно чего с род-айландом. Гребень у него давно завалился набок и лежит на левом глазу, поэтому смотрит он на человека всегда чуть вполоборота. В правом крыле одно белое перо — единственное светлое на всей птице, заметное, когда он расправляется.
Ночует он у Нины Васильевны Кочетковой в третьем доме, на перекладине в сарае, с её одиннадцатью курами. Приходит сам и всегда до темноты: в сумерках курица видит плохо, и любой петух знает это про себя лучше всякого хозяина.
Зовут его на улице двумя именами. Нина Васильевна зовёт Ерохой. Анатолий Ремнёв, сварщик из пятого дома, зовёт Начальником.
— Идёт, как начальник с проверкой, — объяснял Толик всем приезжим. — Папки под мышкой не хватает.
Приезжие смеялись, потом приезжали второй раз, третий и переставали.
Потому что петух действительно ходил с проверкой, и ходил девять лет.
Выходил он из Нининой ограды рано, летом — около половины шестого, по свету. Кур с собой не брал: Нина Васильевна кур не выпускает, у неё огород и рассада, а петух перелетает жердину в углу, где она пониже, и уходит один.
Дальше начинался обход, который на Заречной знали наизусть все, включая тех, кто уверял, что ему до птицы дела нет.
Сперва он шёл наискосок через колею к четвёртому дому, к Лидии Марковне Пинегиной, семидесяти шести лет, бывшей школьной поварихе. Останавливался у калитки, кукарекал один раз и ждал.
Потом вдоль чётной стороны к шестому, к Александре Егоровне Кошелевой, которую вся деревня звала Шурой. Там он заходил во двор, обходил по кругу поленницу и выходил обратно.
Потом к восьмому, где живёт Наталья Ивановна Бобылёва, фельдшер из местного ФАПа.
А вот дальше начиналось то, из-за чего улица и спорила.
От восьмого дома петух разворачивался и шёл обратно вверх, против уклона, к дому номер два. Дом номер два стоит заколоченный девятый год. Окна забиты доской крест-накрест, в палисаднике крапива в рост, калитка держится на одной петле.
У этой калитки петух стоял. Не садился, не рылся, не искал ничего в траве — стоял, вытянув шею, минуту или две, иногда кукарекал в сторону забитого окна и шёл дальше.
Дальше он спускался на нечётную сторону к пятому, к Толику. Оттуда, минуя седьмой двор, где живут дачники Дёмины, шёл к десятому, к Тамаре Ильиничне Свиридовой.
И только после десятого — к одиннадцатому. К последнему двору на улице, к калитке Евдокии Пантелеевны Журиной.
Там обход заканчивался.
Петух садился на землю в трёх шагах от калитки, у вкопанного плашмя обрезка трубы, который когда-то был корытом, а теперь просто лежал, полный дождевой воды и листьев. Садился боком, поджав одну ногу, и сидел.
Сидел он до обеда.
Не «до вечера», не «пока не прогонят». Уходил он между двенадцатью и половиной первого, поднимался, встряхивался, отряхивал крылья и шёл вверх по улице — уже быстро, никуда не заворачивая, в лопухи за Толиковой баней, где у него была вырыта в сухой пыли ямка.
Первое, что приходит в голову любому, кто это слышит: ходит, где кормят. На Заречной эту версию проверили первой и первой же отбросили.
Кормили его не все. Лидия Марковна выносила горсть размоченного хлеба, и то не каждый день. Шура не выносила ничего: у неё свои шесть кур и характер такой, что лишнего не даст. Наталья Ивановна давала, когда вспоминала. Толик кидал остатки обеда раз в неделю. У заколоченного дома не давал никто, потому что давать было некому.
А главное — дачники. Дёмины купили седьмой дом четыре года назад, и Света Дёмина покупает в райцентре пшено мешками и сыплет птице от души, всей, какая забредёт.
Петух в свой утренний обход проходил мимо их калитки, не поворачивая головы.
Заворачивал он к Дёминым вечером, часов в семь, и ел у них сколько влезет. Утром — мимо, как мимо забора.
— Он у вас тут привередливый, — сказал как-то Игорь Дёмин, стоя с ведром у колонки. — С утра брезгует, к ночи приходит.
— Да не брезгует он, — отозвался Толик. — У него, видать, порядок такой. Порядок — он вперёд еды.
Толик сказал это в шутку и попал точно, но об этом никто не догадался ещё четыре года.
Отдельным вопросом был последний двор.
Евдокия Пантелеевна Журина, восемьдесят четыре года, живёт в одиннадцатом одна. Кур у неё нет. Не было ни одной уже девять лет — ни курицы, ни утки, ни даже кошки, только собака Пальма во дворе, старая и добродушная до полной бесполезности.
Петуха она не кормила. Никогда, ни разу, за все девять лет.
Первые месяцы она его гоняла. Выходила с тряпкой, махала, кричала «пошёл, пошёл» — он отходил на пять шагов, пережидал и садился обратно. Гоняла она его с полгода, потом бросила.
— Сидит и сидит, — говорила она Наталье Ивановне, когда та заходила мерить ей давление. — Земли не просит.
Вопросов было три, и обсуждались они у колонки годами.
Первый: чей он вообще?
Нина Васильевна считала, что её: ночует у неё, зимует у неё, с её курами водится. Толик считал, что он ничей и, стало быть, общий, улицын. Миша Дёмин, которому тогда было десять, сказал за столом, что петух — как участковый: приписан к отделению, а ходит везде.
Второй: почему такой порядок?
Сначала думали, что он случайный и просто устоялся. Потом Наталья Ивановна, у которой привычка всё записывать профессиональная, две недели отмечала в тетрадке, когда он появляется у её калитки. Выходило с шести до четверти седьмого, и ни разу позже.
— Он что, не сбивается никогда? — спросила она у Шуры.
— За девять лет ни разу, — сказала Шура. — Я по нему бельё вешаю.
Третий был про обед. Почему не до вечера, если уж он там сидит. Почему именно в двенадцать поднимается и уходит — никто его не гонит, ничего не меняется, просто встаёт и идёт.
Настоящий разговор про птицу вышел один раз, и вышел случайно.
Весной по дворам ездил ветврач райветстанции Сергей Юрьевич Плотников, прививать птицу. Про петуха ему рассказали, пока он мыл руки у Нининой бочки. Он вытер руки, вышел за ограду и минут десять смотрел, как тот идёт вдоль канавы.
— Крепкий, оперение хорошее, на ноги не припадает, — сказал Плотников. — Покажите шпоры.
Шпоры ему показали. Длинные, серые, с трещинками у основания.
— Сантиметр шпоры — примерно год. Тут девять, если не больше, — сказал ветврач. — Петух в деревне до пяти-шести лет доживает, и то не всякий. У вас он такой не потому, что порода, а потому что его никто не трогает и кормит вся улица понемногу.
Тогда же ему задали и три главных вопроса.
— Почему один ходит? Так у него стаю за оградой держат, водить некого, — сказал Плотников. — Был бы при курах, он бы от них дальше забора не отошёл.
— Почему орёт у чужих калиток? Он не будильник. Кричит петух не только на рассвете и не от радости. Это заявление: вот я, вот моё, тут я хожу. Границы обозначает. У него, судя по всему, вся улица в границах.
А вот с порядком дворов вышло иначе.
— Порядок у птицы держится на еде, — сказал Плотников. — Ходит там, где хоть иногда перепадает. Память на такое у курицы отличная: она и человека в лицо месяцами помнит, и место, где её кормили, помнит намертво.
— А мимо дачников почему идёт? — спросил Толик. — Там сыплют так, что куры со всей деревни ходят.
— Не знаю, — сказал ветврач честно. — Тут не сходится. У него в голове не карта, а цепочка: отсюда — туда, оттуда — туда. Чем она задана, я вам не скажу, я его девять лет не наблюдал.
Зимой обход становился короче и медленнее, но не прекращался. По глубокому снегу петух не идёт: птица вязнет, мёрзнут пальцы, и к сугробу курица относится примерно как человек к болоту. В метель он оставался в сарае, зато в первый же расчищенный день выходил и шёл свой круг.
Толик третью зиму подряд чистил лопатой тропку вдоль канавы, до самого одиннадцатого дома.
— Мне самому ходить, — объяснял он каждому, кто спрашивал.
Ходить Толику было некуда: его двор пятый от начала, а тропку он чистил до последнего.
Люди на Заречной за эти девять лет менялись. Уехали в город дети Тамары Ильиничны, заколотили второй дом, продали и снова открыли седьмой, приехали дачники с ребёнком, и ребёнок вырос в подростка ростом с отца.
Петух ходил при всех.
Разобрались этим летом, в июле, и разобрался четырнадцатилетний Миша Дёмин.
Началось с ерунды: Мише задали на лето наблюдение по биологии, за любым животным, с фотографиями. Кошка у них ленивая, собаки нет, и отец сказал: возьми петуха, он тут у всех на слуху.
Миша поставил будильник на половину пятого и три утра подряд ходил за птицей от начала улицы до конца с телефоном в руке.
Ходить пришлось поодаль. На четвёртом шаге петух останавливался, поворачивал голову боком и смотрел, и пока Миша не отступал, с места не двигался. К третьему утру он приноровился идти шагах в двадцати позади.
Первое утро он снял всё подряд. Второе сверил с первым и удивился. На третье взял тетрадь и записал по порядку, с временем.
Получилось так:
5:40 — вышел из ограды третьего дома.
5:44 — четвёртый, калитка Лидии Марковны, крик, стоял две минуты.
5:52 — шестой, Шура, зашёл во двор, круг у поленницы.
6:10 — восьмой, Наталья Ивановна.
6:25 — второй. Заколоченный. Стоял у калитки три минуты.
6:40 — пятый, Толик.
7:05 — десятый, Тамара Ильинична.
7:20 — одиннадцатый. Сел.
Миша полез проверять, нормально ли это для птицы вообще. Вычитал, что у кур отличная пространственная память, что они узнают людей и места и что петух кричит по внутренним часам, а не по солнцу. Про заколоченные дома нигде ничего не было.
Тогда Миша сделал то, до чего за девять лет не додумался никто.
Он взял лист из альбома, нарисовал улицу — две стороны, одиннадцать квадратиков с номерами, колонку, поворот, реку — и провёл по ней маршрут стрелками, в том порядке, в котором ходил петух.
И уставился на лист.
Улица на нём получалась бессмысленная. Четвёртый, шестой, восьмой — ладно, чётная сторона подряд. А дальше линия разворачивалась и лезла вверх, к нежилому дому. Потом вниз и через дорогу. Потом опять вниз. Мимо первого, где собака, — это понятно. Но мимо седьмого, где сыплют пшено мешками, и мимо девятого, где вообще никого и ничего.
Маршрут был не про еду, не про короткий путь и не про соседство.
Миша сфотографировал схему и понёс лист матери на кухню.
— Мам, смотри. Он ходит в одном и том же порядке, и порядок неправильный.
— В смысле неправильный?
— В смысле это чей-то порядок, — сказал Миша. — Не его.
Лист унесли к колонке, потому что на Заречной всё в итоге оказывается у колонки.
Первой версию выдвинула Нина Васильевна и выдвинула сходу:
— Так это Шурин маршрут. Она же почту носила.
Александра Егоровна Кошелева двадцать три года разносила по Малому Ольхову почту и пенсию, и версия выглядела железной ровно полминуты, пока Шура не взяла лист в руки.
— Не мой, — сказала Шура. — Я по номерам ходила, подряд: первый, второй, третий. Как написано, так и шла. И в нежилой дом я не ходила, там почты нет с тех пор, как заколотили.
Лист обошёл ещё несколько рук. Толик сказал, что похоже на схему сварочных швов. Наталья Ивановна — что на её обход по лежачим, только у неё дворов три, а не семь.
Потом лист дошёл до Лидии Марковны.
Лидия Марковна, семидесяти шести лет, бывшая школьная повариха, надела очки, отвела руку с листом подальше, посмотрела и села на лавочку у колонки.
— Господи, — сказала она. — Это же Дусино ведро.
За Евдокией Пантелеевной пошли вчетвером: Лидия Марковна, Нина Васильевна, Миша с листом и Наталья Ивановна — на всякий случай, как фельдшер.
Евдокия Пантелеевна вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук, выслушала, взяла лист, и стало видно, как она читает не рисунок, а собственное утро.
— Четвёртый, шестой, восьмой, — сказала она, ведя пальцем. — Второй. Пятый. Десятый. Домой.
— Это твой порядок, Дусь? — спросила Лидия Марковна.
— Мой, — сказала Евдокия Пантелеевна. — Только я так двадцать лет ходила, а не он.
Дальше она объясняла, сидя на завалинке, и объясняла долго, потому что каждый двор приходилось объяснять отдельно.
Кур у неё было двадцать шесть, самая большая стая на улице. Держать такую на одном комбикорме было не по карману, и Евдокия Пантелеевна делала как все деревенские птичницы: собирала по дворам очистки, обрезь, хлебные корки, всё, что шло в помойное ведро.
Собирала не у всех и не в том порядке, в каком стояли дома.
— К Лиде первой, — говорила она. — Лида в семь на автобус в Крутиху, в столовую свою. Опоздаешь — ведро у неё за калиткой так до вечера и стоит, а летом оно к обеду киснет.
— К Шуре второй, потому что ей к восьми почту принимать, а как примет — её до двух не поймаешь.
— К Наталье третьей, ей к восьми в медпункт.
Потом палец на листе полез вверх, ко второму дому.
— А вот сюда, — сказала Евдокия Пантелеевна, — я ходила не за очистками.
Во втором доме жила лежачая Клавдия Сапожникова, а дочь её работала посменно в райцентре и уезжала на семь дней. Все эти семь дней Дуся заходила утром: стучала в окно, окликала, ждала, пока в глубине дома отзовутся. Если не отзывались, обходила дом и заходила внутрь.
Очистки дочь Клавдии потом отдавала с избытком, но ходила туда Евдокия Пантелеевна не за этим.
— Клава мне соседка была сорок лет, — сказала она. — Не проверишь утром — потом весь день стоит перед глазами.
Дальше вниз, на нечётную сторону.
— К Гале, Толиковой жене. У них тогда мальчонка грудной был, она в шесть уже на ногах, а к девяти уложит и сама ляжет.
— К Тамаре Ильиничне последней, потому что Тамара с ночной сторожки приходила в половине девятого и ведро выставляла только тогда.
Первый двор она не обходила никогда: у Мишагиных на цепи у самых ворот сидел пёс, тогда ещё не Дунай, а старый Пират.
Седьмой двор в её список не входил вовсе. В седьмом жила баба Тоня, а баба Тоня держала кроликов и все свои очистки скармливала сама.
Девятый стоял с провалившейся крышей и тогда, девять лет назад.
Миша слушал и водил карандашом по своему листу.
Сходилось всё. Каждая стрелка.
Улицы, по которой ходил петух, не существовало уже девять лет. Он ходил по той, что была: с живой Клавдией во втором доме, с кроликами бабы Тони в седьмом, с грудным ребёнком у Гали в пятом, с ночными сменами Тамары Ильиничны в десятом. Порядок дворов был не про дома. Он был про то, кто во сколько встаёт.
Оставалось объяснить, при чём тут птица.
А птица ходила с ней.
В тот год, о котором речь, Евдокия Пантелеевна вывела под наседкой двадцать три цыплёнка, и три из них оказались петушками. Двоих она потом отдала в соседнее Мостовое, а третьего оставила себе — за то самое белое перо, по которому его было видно из любого угла двора.
Петушок оказался прилипчивый. Уже в месяц он ходил за хозяйкой по пятам, потому что она носила ведро, а ведро означало еду. Летом она стала брать его с собой на улицу, а через неделю он и сам увязывался следом.
Дальше всё решили соседи.
Каждая баба на маршруте, увидев эту пару, кидала петушку горсть — не потому, что жалела, а потому что он лез в ведро и путался под ногами. У Лидии Марковны размоченный хлеб, у Шуры во дворе всегда было чем поживиться у поленницы, а под окном у Клавдии Дуся сыпала ему сама, из кармана, чтобы не орал у лежачей под окном.
Семь дворов, семь остановок и подкормка почти на каждой.
Так петушок за одно лето, осень и зиму выучил чужой человеческий распорядок с точностью до порядка.
А весной Евдокия Пантелеевна отдала его Нине Васильевне. Просто так, по-соседски: у Нины куры сидели без петуха. Перенёс он переезд спокойно, ночевать стал в новом сарае в тот же вечер.
А утром вышел и пошёл прежним кругом.
Осенью того же года стаю Евдокии Пантелеевны забрали. Не по беде — по возрасту: у неё после зимы стало с глазами плохо, бак с варевом она поднимать уже не могла, и сын увёз всех двадцать шесть на ферму в Мостовое, где их приняли в общее стадо.
Обход закончился. Ведро встало в сенях. Корыто у калитки осталось лежать, потому что трубу вкопали намертво.
Петух остался при своём.
Про «до обеда» она объяснила последним, и тут объяснение оказалось самое короткое.
Обход заканчивался дома, и дома начиналось главное. Варево она запаривала с вечера в баке на летней плите, а утром, часов в девять, выносила ведро за калитку и разливала в то самое корыто. Ела из него не только её стая: птица на Заречной ходила вразнобой, куры соседей сбегались на стук ведра, и никого за это не гоняли — так было заведено ещё при её матери.
А сама она садилась рядом, на чурбак, с палкой.
Стерегла.
Над берегом Ольховки водился ястреб, и однажды при ней он ушёл прямо в ограду, между сараем и вишней. Она его тогда отогнала палкой и с того дня досиживала у калитки всё утро, до двенадцати, пока птица не наестся и не разбредётся по завалинке отдыхать.
В двенадцать она вставала, загоняла своих и шла обедать.
— Девять до двенадцати, — сказала она. — Каждый день. Хоть погода, хоть нет.
Петух сидел у её калитки от семи двадцати до половины первого девять лет подряд.
Плотникову про всё это рассказали по телефону в августе. Он выслушал и сказал, что теперь сходится всё, включая дачников.
— Цепочка у него встала в первое лето, — объяснял ветврач. — Не карта, а именно цепочка: от калитки к калитке, и на каждой что-то перепадало. Держится такое годами, особенно когда подкармливают не каждый раз, а через раз. Давали бы ему у каждой калитки строго всегда — он бы бросил в первый же год, как перестали. А когда как — не гаснет почти никогда.
Про седьмой двор он сказал то же самое, только с другой стороны:
— Дёмины кормят щедро, но они появились в его жизни много позже, когда цепочка давно стояла. Утром он идёт по выученному. А вечером у него режим свободный — вечером он к ним и ходит.
И про обед:
— Тут даже без вашей бабушки половина объяснилась бы. У птицы кормёжка идёт двумя всплесками: утро и конец дня, а в середине дня она отдыхает, в пыли купается, в тень уходит. Его «до обеда» — это его собственное утро. Оно заканчивается само.
— А почему он на пустое место ходит? — спросила Наталья Ивановна.
— Потому что он не знает, что оно пустое, — сказал Плотников. — Он знает, что там останавливаются.
Корыто у одиннадцатой калитки почистили в конце июля, без всякого торжества: Толик выгреб из трубы листья и ил, промыл и проварил сварку в двух местах, где прогорело.
Уговаривались просто: варить по очереди, выносить в девять.
Нина Васильевна через неделю привела Евдокии Пантелеевне двух молодок в ящике из-под яблок.
— Куда мне, Нин, — сказала Евдокия Пантелеевна. — Я бак не подниму.
— Бак тебе поднимать не надо, — сказала Нина Васильевна и поставила ящик на землю. — Ведро донесёшь.
Молодки прижились за три дня.
Теперь утром на Заречной всё происходит так.
В девять Евдокия Пантелеевна выходит с ведром и с палкой, выливает в корыто, садится на чурбак и сидит. К корыту приходят её две, Шурины шесть, иногда кто-то из Нининых, если та забудет притворить жердину.
Петух приходит к двадцати минутам восьмого, задолго до всех, и полтора часа просто сидит рядом с пустым корытом, потому что так у него заведено.
В сентябре Света Дёмина стала выставлять у своей калитки в восемь утра миску с распаренной крупой. Не для кого-то, просто выставлять.
Три недели он проходил мимо.
На четвёртой завернул.
Теперь маршрут на один двор длиннее, и Миша дорисовал на своей схеме стрелку другим карандашом — она там единственная синяя.
А имя у петуха оказалось третье, и его никто на улице не знал.
— Он Пёрышко, — сказала Евдокия Пантелеевна, когда её спросили. — У него перо белое с первого дня было. Я их всех по перу звала, так и различала.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
