Первая открытка пришла, когда Тамаре Ильиничне исполнилось сорок восемь.
Обычная почтовая открытка с сиренью, каких в киосках лежали сотни. Внутри — четыре слова печатными буквами: «С днём рождения. Помню».
Ни подписи, ни обратного адреса. Штемпель свой, городской.
Тамара Ильинична повертела её в руках, показала мужу, они посмеялись и решили, что кто-то из бывших коллег по швейной фабрике решил пошутить.
Через год открытка пришла снова.
Та же дата, тот же почерк, те же печатные буквы. «С днём рождения. Помню».
На третий год муж уже не смеялся.
— Тамар, ты бы разобралась, — сказал он. — Мне это не нравится.
Разбираться было не с чем. На почте разводили руками: опустили в ящик, штемпель городской, отправителя не установить. Соседки предполагали разное, вплоть до тайного поклонника, но Тамаре Ильиничне было под пятьдесят, она сорок лет прожила в одном районе и всех своих поклонников знала наперечёт.
Открытки приходили каждый год.
Менялись картинки: сирень, потом котёнок, потом Кремль, потом снова цветы. Текст не менялся никогда. Четыре слова, печатные буквы, синяя паста.
Муж умер на одиннадцатый год. Тамара Ильинична осталась одна в двухкомнатной квартире, где вдруг стало очень тихо.
В тот год открытка пришла, как всегда, второго апреля. И она, вскрывая конверт, поймала себя на том, что ждала.
Ей было уже за шестьдесят, и она давно перестала пугаться. Наоборот: раз в год в её жизни появлялся кто-то, кто про неё помнил, и этого «помню» хватало на весь следующий год.
На пятнадцатый год открытка не пришла.
Тамара Ильинична прождала неделю, потом две. Ходила на почту, спрашивала, не завалялось ли. Ей вежливо отвечали, что нет.
А в конце апреля в дверь позвонили.
На площадке стояла женщина лет пятидесяти, в дешёвом плаще, с матерчатой сумкой. Незнакомая.
— Вы Тамара Ильинична? — спросила она. — Я дочь Клавдии Петровны Ершовой.
Фамилия ничего Тамаре Ильиничне не сказала.
— Мама умерла в феврале, — сказала женщина. — Я разбирала её вещи и нашла в столе пачку открыток. Купленных, чистых, на несколько лет вперёд. И тетрадку, где записано ваше имя и адрес.
Она достала из сумки эту тетрадку.
— Я ничего не понимаю, — сказала Тамара Ильинична. — Я не знаю никакой Клавдии Петровны.
— Знаете, — ответила женщина. — Вы её один раз видели. В семьдесят девятом году, в трамвае.
И рассказала то, что мать написала в тетради на первой странице, крупно, как пишут для чужих глаз.
Двадцать восьмого декабря 1979 года Клавдия Петровна ехала в трамвае с трёхлетним сыном. Мальчик вырвался у неё из рук и на остановке выскочил на проезжую часть.
Женщина, которая стояла у дверей, успела.
Она поймала ребёнка за капюшон, втащила обратно на тротуар, отдала матери, сказала что-то вроде «держите крепче» и уехала следующим трамваем. Даже имени не назвала.
Клавдия Петровна потом полгода искала её по всему району. Нашла случайно, через два года: увидела на улице, узнала, пошла следом и выяснила и фамилию, и адрес, и день рождения.
Подойти не решилась ни разу. Постеснялась: женщина эта была из другого теста, при муже, при квартире, а Клавдия Петровна — швея-надомница, растившая мальчика одна.
Поэтому она стала присылать открытки.
Сын её, тот самый, вырос, отслужил, женился и живёт сейчас в Твери. У него двое своих детей.
— Мама перед смертью просила: если открытки кончатся, чтобы я хотя бы объяснила, — сказала женщина в плаще. — Она боялась, что вы всю жизнь думаете плохое.
Тамара Ильинична стояла в дверях и не могла вспомнить ни трамвая, ни мальчика, ни двадцать восьмого декабря семьдесят девятого года.
Совсем.
Она поймала чужого ребёнка за капюшон, отдала матери и поехала дальше по своим делам. Такое не запоминается — это делают на автомате, за полсекунды, и через час уже не помнят.
Сорок шесть лет за это благодарили.
Открытки, все четырнадцать штук, лежат теперь у неё в серванте, перевязанные ниткой. А чистые, купленные Клавдией Петровной впрок, дочь оставила себе.
Она сказала, что тоже будет присылать.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
