Бросил школу в одиннадцать лет у гроба отца 😞, донашивал за хозяином типографии штаны до ушей, а потом три дня уговаривал лоцмана взять его в ученики 🚢 Позже два слова с этой реки узнал весь мир: Марк Твен

В феврале 1857 года по Огайо, а потом по Миссисипи две недели тащился старый пароход «Пол Джонс». Судёнышко было потрёпанное, в кают-компании облезла позолота, и пассажиров на борту почти не было. Один из них заплатил за билет шестнадцать долларов и остался с жалкими остатками в кармане.

Ему был двадцать один год. Рыжеватые вихры, медленная тягучая речь, привычка стоять у борта без шляпы, чтобы лицо поскорее обветрилось и все видели: едет бывалый путешественник. На пристанях он нарочно чихал погромче, чтобы деревенские мальчишки на берегу его заметили. А когда замечали, зевал и потягивался с видом человека, которому до смерти надоели дальние странствия.

Ехал он на Амазонку. Не больше и не меньше.

Он где-то вычитал про экспедицию в верховья этой реки, про земли, которые толком никто не исследовал, и решил, что доберётся до Нового Орлеана, сядет там на корабль и закончит дело сам. Много лет спустя он признается, что больше ни одной мысли этому плану не посвятил. «Я никогда не был силён в деталях», — напишет он.

Звали его Сэмюэл Клеменс. Про Амазонку он так никогда и не узнал ничего, кроме того, что прочёл в газете. Зато на этом пароходе он познакомился с человеком, который сделает из него лоцмана. А лоцманское ремесло через несколько лет подарит ему два слова, под которыми его узнает весь мир.

Город, который просыпался от одного крика

Родился Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс 30 ноября 1835 года в крошечном посёлке Флорида, штат Миссури. Он был шестым из семи детей. Из них только трое, кроме него, пережили детство. Когда Сэму было четыре, семья перебралась в Ганнибал, городок на западном берегу Миссисипи.

Позже он опишет этот городок так точно, что его узнает каждый, кто читал «Тома Сойера». Летнее утро, пустая улица, приказчики дремлют на стульях у лавок, прислонившись к стене. На причале сопят свиньи. Городской пьяница спит в тени. Река лежит широкая, сверкающая и совершенно пустая.

И вдруг над дальним мысом поднимается чёрная полоска дыма. Возчик с самым острым глазом и самым лужёным горлом в округе орёт на весь Ганнибал:

— Паро-о-оход идё-о-от!

И город вскакивает. Грохочут телеги, из каждой двери кто-то выбегает, и через минуту весь Ганнибал стоит на пристани и смотрит на пароход так, будто видит его впервые в жизни. Потом пароход отваливает, и город снова засыпает до следующего.

«Когда я был мальчишкой, у моих товарищей была лишь одна постоянная мечта, — писал он в книге „Жизнь на Миссисипи“. — Стать пароходчиком». Другие мечты приходили и уходили. После цирка все хотели в клоуны, после бродячих артистов все хотели в артисты. А пароход оставался всегда.

И главным человеком на пароходе был не капитан. Главным был лоцман. Он стоял наверху, в застеклённой рубке, и вёл махину по реке, которая каждый год меняла русло. Получал он, как вспоминал Твен, от ста пятидесяти до двухсот пятидесяти долларов в месяц, да ещё на всём готовом. Двухмесячного жалованья лоцмана хватило бы проповеднику на год жизни.

Мальчишки Ганнибала мечтали о рубке. Родители мальчишек Ганнибала мечтали, чтобы дети держались от реки подальше.

Обещание у гроба

Отец, Джон Маршалл Клеменс, был юристом. Человеком строгим, сдержанным, почти никогда не улыбавшимся. Всю жизнь он надеялся разбогатеть на участке земли в Теннесси, который вот-вот удастся продать, и всю жизнь это «вот-вот» отодвигалось. Денег в семье не хватало постоянно.

В марте 1847 года он простудился, слёг с воспалением лёгких и умер. Сэму было одиннадцать.

Биограф Твена Альберт Бигелоу Пейн, который много лет прожил рядом с писателем и записывал его рассказы, передаёт сцену, случившуюся в тот день. Мальчик был совершенно раздавлен. Он вспоминал каждую свою шалость, каждое непослушание, каждый раз, когда огорчал отца, и понимал, что ничего уже не исправишь. Мать, Джейн Клеменс, взяла его за руку и подвела к телу.

— Всё хорошо, Сэмми, — сказала она. — Что сделано, то сделано, ему это больше не важно. Но здесь, рядом с ним, я хочу, чтобы ты мне пообещал…

Сэм, заливаясь слезами, бросился к ней на шею.

— Я обещаю что угодно, — всхлипывал он, — только не заставляй меня ходить в школу! Что угодно!

Мать помолчала. Потом ответила:

— Нет, Сэмми, в школу можешь больше не ходить. Только обещай мне быть хорошим мальчиком. Обещай, что не разобьёшь мне сердце.

Он пообещал. И школа в его жизни действительно кончилась, после пятого класса. Учиться он потом будет сам, вечерами, в публичных библиотеках чужих городов.

Больше еды, чем одежды

Семье нужны были деньги, а мальчику нужно было ремесло. Мать и сын посоветовались и решили, что лучше всего типография. Там и кусок хлеба, и хоть какое-то образование: наборщик волей-неволей читает всё, что набирает.

В 1848 году Сэма отдали в ученики к Джозефу Аменту, который как раз купил в Ганнибале еженедельную газету «Миссури курьер». Условия были обычные для того времени: стол и одежда, никаких денег.

— Больше стола, чем одежды, и того и другого немного, — любил потом повторять Твен.

По договору ученику полагалось два костюма в год. Сэм получил один. Остальное донашивал за хозяином, а Амент был вдвое крупнее своего ученика. «Когда я надевал его рубашку, мне казалось, что я залез в цирковой шатёр, — вспоминал Твен. — А штаны приходилось подворачивать чуть не до ушей».

Вторым учеником был Уэльс Маккормик, парень лет восемнадцати, здоровенный, как дверной проём. Ему хозяйские вещи были, наоборот, малы. Можно представить эту парочку в чужих штанах на пороге типографии.

Кормили учеников на кухне, а потом, когда те разошлись там не на шутку, пересадили за хозяйский стол. Кормили, судя по всему, скуповато: по ночам мальчишки пробирались в подвал за сырой картошкой, луком и яблоками.

Листок, который принёс ветер

Читать Сэм в те годы не любил. Если ему нужно было что-то узнать, он спрашивал младшего брата Генри, который глотал всё, что попадалось под руку. Но за наборной кассой любая печатная страница становится для человека делом профессиональным.

Однажды, как рассказывает Пейн, Сэм шёл из типографии домой, и ветер пронёс мимо него по мостовой листок, вырванный из какой-то книги. Раньше он бы и не нагнулся. А тут поймал. Это была страница из истории Жанны д’Арк: девушка в клетке в Руанской крепости, двое грубых стражников, которые отняли у неё одежду, её упрёки и их насмешки.

Он никогда о ней не слышал. Он вообще ни одной книги по истории не читал. А тут вдруг почувствовал такую жалость к этой девушке и такую злость на её тюремщиков, что не мог успокоиться. С того листка, по словам Пейна, и началась его страсть к истории, которая не отпускала его до конца жизни. Через сорок с лишним лет он напишет о Жанне целый роман и будет считать его лучшей своей книгой.

В 1851 году старший брат Орион завёл в Ганнибале собственную газету. Сэм перешёл к нему наборщиком и впервые начал не только набирать чужие тексты, но и подсовывать в номер свои: смешные заметки, сценки, пародии. Газета едва сводила концы с концами. Мать перестала читать даже редакционные статьи Ориона и сразу открывала хронику.

Бродячий наборщик

Летом 1853 года Сэм уехал из Ганнибала. Матери он сказал, что едет в Сент-Луис, и поначалу действительно работал там. А потом, почти никого не предупредив, двинулся дальше, до самого Нью-Йорка.

Следующие годы он кочевал по типографиям: Сент-Луис, Нью-Йорк, Филадельфия, потом снова Средний Запад. Набирал газеты, вступил в только что созданный профсоюз печатников, а вечерами сидел в публичных библиотеках. Ту самую школу, которую бросил у гроба отца, он теперь проходил сам, без учителей и без расписания.

Потом какое-то время работал у Ориона в Кеокаке, в штате Айова. И там, по рассказу Пейна, случилась вторая история с ветром. Был ноябрьский день, промозглый, со снегом, на улице ни души. Мимо Сэма пронесло бумажку, и она прилипла к стене дома. Он подобрал её. Это была банкнота в пятьдесят долларов. Таких денег он в руках ещё не держал.

Совесть у него была беспокойная. Он дал объявление о находке. Правда, как признавался потом, описал бумажку не слишком подробно и каждый день со страхом ждал, что хозяин объявится. Хозяин не объявился.

С этими деньгами он и двинулся дальше, в Цинциннати, а оттуда весной 1857 года вниз по реке, на «Пол Джонс». Навстречу Амазонке.

Три дня осады

На «Пол Джонсе» служил лоцман по имени Хорас Биксби. Ему было около тридцати, он был худой, подтянутый, с тугими кудрями и военной выправкой. В тот рейс у него болела нога, и он охотно пускал к штурвалу молодого пассажира, который не отходил от рубки. Сэм научился немного держать курс, и река, по его собственным словам, засосала его ещё сильнее.

В Новом Орлеане выяснилось, что ни один корабль на Амазонку в ближайшее время не пойдёт. Денег оставалось совсем мало. Домой возвращаться было стыдно.

И тогда Сэм вспомнил детскую мечту всего Ганнибала.

«Пол Джонс» шёл обратно, в Сент-Луис. Сэм, как он сам выразился, «повёл осаду» лоцмана. Осада продолжалась три дня. На третий Биксби сдался.

Условия были такие. Биксби берёт его учеником и обучает реке от Нового Орлеана до Сент-Луиса. Ученик платит за это пятьсот долларов из первых заработков, когда сам станет лоцманом. Первый взнос, как пишет Пейн, Сэму пришлось занять у мужа сестры, торговца Уильяма Моффета из Сент-Луиса.

Пятьсот долларов по тем временам были огромной суммой. Но Сэм отнёсся к делу легко. Он был уверен, что лоцману надо просто держать пароход посередине реки, а Миссисипи, слава богу, широкая.

«Если бы я знал, чего от меня потребуют, у меня не хватило бы духу начать», — признается он потом.

Учить предстояло примерно двенадцать сотен миль реки. Больше девятнадцати сотен километров. Туда и обратно, днём и ночью, в половодье и в мелководье.

«Срезай их, как кожуру с яблока»

Первый урок случился прямо у новоорлеанской пристани. В четыре часа дня пароход отвалил от берега, Биксби вывел его на воду, провёл мимо длинного ряда кораблей, стоявших у набережной, и уступил место у штурвала.

— Держи, — сказал Биксби. — Иди вдоль этих кораблей так близко, как срезают кожуру с яблока.

Сэм взялся за штурвал, и сердце у него заколотилось. Ему казалось, что сейчас они снесут борт каждому судну в ряду. Он затаил дыхание и начал уводить пароход прочь, на середину. Через полминуты между «Пол Джонсом» и кораблями было безопасное расстояние. Ещё через десять секунд ученика с позором отстранили, а Биксби снова повёл судно вплотную к бортам, не переставая честить его за трусость.

Оказалось, что у берега течение слабее, и вверх по реке нужно прижиматься к нему. А вниз, наоборот, держаться подальше, на стремнине. Это было первое правило. Дальше их было столько, что никакой головы не хватит.

Записная книжка

Биксби называл на ходу мысы, отмели, острова, изгибы, перекаты. Сэм кивал и любовался видом. Никакого смысла запоминать всё это он не видел.

Однажды ночью Биксби обернулся к нему и спросил, как называется первое место, которое он показывал ему в начале рейса. Сэм подумал и признался, что не знает. Биксби спросил про другое. Сэм не знал и другого.

— Ну хоть что-нибудь ты знаешь? — спросил Биксби, передразнивая его тягучий выговор.

— Я… я… ничего наверняка, — промямлил ученик.

— Вот в это я верю! — взорвался лоцман. — Ты самый тупоголовый болван, какого я видел и о каком слышал! Тоже мне лоцман! Да ты и корову по проулку не проведёшь!

Он метался у штурвала, как будто пол под ним раскалился. Потом снова накинулся на ученика:

— А зачем, по-твоему, я тебе называл все эти места?

Сэм подумал. И тут его, по собственному признанию, попутал бес:

— Ну… чтобы было интересно, я думал.

Это было как красная тряпка для быка. Биксби так рассвирепел, что наскочил пароходом на рулевое весло торговой баржи. С баржи понеслась отборная брань, и Биксби, по словам Твена, был им страшно благодарен: наконец-то нашлись люди, которые умеют огрызаться. Он высунулся в окно и выложил всё, что накопилось. Когда он закрыл окно, в нём не осталось ни одного ругательства. И он сказал ученику совсем мирно:

— Мальчик мой, заведи себе записную книжку. И каждый раз, как я что-то скажу, сразу записывай. Лоцманом можно стать только одним способом: выучить всю эту реку наизусть. Знать её, как азбуку.

«Это было мрачное открытие, — вспоминал Твен. — Моя память никогда не была заряжена ничем, кроме холостых патронов».

Река, которой нет на карте

Записная книжка скоро распухла от названий. Сэм начал было гордиться. А потом выяснилось, что названия это ещё полбеды.

Ночью, в полной темноте, лоцман должен знать, где стоит каждая коряга, каждый одинокий тополь с обломанной веткой, каждая поленница на берегу. На протяжении тысячи с лишним миль. «Хотел бы я, чтобы всё это лоцманское дело провалилось куда подальше и чтобы мне никогда не приходило в голову им заниматься», — думал он тогда.

Но и это было не всё. Однажды Биксби принялся объяснять, что берег выглядит по-разному в зависимости от погоды и света. В безлунную ночь все тени кажутся стеной. В серый туман у берега вообще нет формы. Разный лунный свет меняет очертания реки по-разному.

— Хватит, пожалуйста! — взмолился Сэм. — Мне что, учить форму реки во всех этих пятистах тысячах видов? Да если я всё это в голове понесу, я сгорблюсь!

— Нет! — ответил Биксби. — Ты учишь одну форму реки. И учишь так твёрдо, чтобы вести пароход по той реке, которая у тебя в голове, и не обращать внимания на ту, что у тебя перед глазами.

А река ещё и менялась. Миссисипи каждую весну размывала берега, прорезала новые протоки, бросала старые, наращивала отмели там, где год назад было глубоко. Выученное приходилось переучивать.

Голос с носа

Самое жуткое начиналось, когда пароход подходил к мели в темноте. Биксби дёргал шнур колокола, и на носу два матроса-лотовых начинали бросать в воду лот, тяжёлый груз на размеченной верёвке, и выкрикивать глубину. Их крики передавали наверх, в рубку. Твен запомнил этот распев на всю жизнь:

«Отметка три!.. Отметка три!.. Без четверти три!.. Две с половиной!.. Две с четвертью!.. Отметка два!..»

По-английски последний крик звучал как «Марк твейн!»: старинное twain значит «два». Две сажени, около трёх с половиной метров. Для парохода это была граница: глубже можно идти спокойно, мельче начинается опасность. «Марк твейн» значило, что под днищем пока безопасная вода.

«Это всегда жуткий звук, ночью», — писал он потом. Все лоцманы в рубке замирали и говорили шёпотом. Спокойным оставался только Биксби.

Цена азбуки

Прошли месяцы, и в какой-то момент он понял, что читает реку. Едва заметная ямка на воде, которую пассажир принимал за красивый узор, значила для него затонувшее судно или камень. Тонкие круги на гладкой воде предупреждали, что здесь опасно мелеет. Косой след на поверхности означал подводную гряду.

«Когда я овладел языком этой воды и узнал каждую мелочь на берегах великой реки так же хорошо, как буквы алфавита, я приобрёл нечто ценное, — писал Твен. — Но я и потерял кое-что. Потерял то, что уже никогда не вернётся. Вся грация, вся красота, вся поэзия ушли из величественной реки».

Он вспоминал закат, который увидел в самом начале учёбы. Река, красная, как кровь, переходила в золото, по золоту плыло одинокое чёрное бревно, над лесом горела единственная ветка сухого дерева. Он стоял тогда как заколдованный. А через пару лет, глядя на тот же закат, думал только одно: бревно значит, что вода прибывает, а сухое дерево скоро упадёт, и тогда пропадёт удобный ночной ориентир.

Была в эти годы и настоящая беда. Сэм уговорил младшего брата Генри тоже пойти на реку и устроил его на пароход «Пенсильвания». В июне 1858 года под Мемфисом на «Пенсильвании» взорвался котёл. Сэма в том рейсе на борту не было. Генри тяжело обожгло, и через восемь дней он умер. Сэм успел приехать к нему в Мемфис. Вину за то, что позвал брата на реку, он носил в себе всю оставшуюся жизнь.

Он не бросил штурвал. Работал дальше.

9 апреля 1859 года Сэмюэл Клеменс получил лоцманскую лицензию. Ему было двадцать три.

Самый свободный человек на земле

Следующие два года он водил пароходы между Сент-Луисом и Новым Орлеаном. Мечта всего Ганнибала сбылась. Теперь уже мальчишки на пристанях смотрели снизу вверх на него.

Спустя двадцать с лишним лет, когда у него за спиной будут «Том Сойер» и всемирная слава, он напишет, что любил эту профессию больше всех, какими занимался потом. «Лоцман в те дни был единственным свободным и совершенно независимым человеком на земле», — объяснит он. Писатели, по его словам, такой свободы не знали никогда.

Он был уверен, что проведёт у штурвала всю жизнь.

Весной 1861 года началась Гражданская война, и движение по Миссисипи почти остановилось. Пароходы встали у причалов. Лицензия, ради которой он два года зубрил реку, в одночасье перестала кормить. Ему было двадцать пять.

Два слова с реки

Летом того же года он уехал со старшим братом Орионом на Запад, в Неваду. Две с лишним недели в дилижансе через прерии и Скалистые горы. В Неваде шла серебряная лихорадка, и Сэм, конечно, пошёл искать серебро. Старателем он оказался никудышным.

Зато он всё это время писал. Шутливые письма в газету «Территориал энтерпрайз» из Вирджиния-Сити понравились редакции, и в 1862 году Сэма позвали туда репортёром. В моде тогда были псевдонимы, и юмористы подписывались как угодно, только не своим именем.

3 февраля 1863 года «Энтерпрайз» напечатала его шутливый репортаж из Карсон-Сити. Под ним впервые стояла подпись: «Марк Твен».

Откуда взялось имя, сам он рассказывал так. На Миссисипи был старый капитан Исайя Селлерс, который писал в новоорлеанскую газету заметки о реке и подписывал их «Марк Твен». Молодые лоцманы над стариком посмеивались, а Сэм в 1859 году напечатал на него пародию и потом этого стыдился. Узнав, что Селлерс умер, он будто бы взял его подпись себе. Историки к этой версии относятся осторожно: Селлерс умер в 1864 году, уже после того, как подпись «Марк Твен» появилась в «Энтерпрайз». Так что точной истории, скорее всего, не узнает уже никто.

Но что значат эти два слова, сомнений нет. Это крик лотового с носа парохода. Две сажени. Безопасная вода.

Через два года, в ноябре 1865-го, нью-йоркская газета напечатала его рассказ про знаменитую скачущую лягушку из Калавераса, и имя Марка Твена узнала вся Америка. Потом были «Приключения Тома Сойера», «Жизнь на Миссисипи», «Приключения Гекльберри Финна». Городок, который просыпался от крика «Пароход идёт!», стал в этих книгах Сент-Питерсбергом, и его узнал весь мир.

Двадцать один год спустя

В 1882 году Твен вернулся на Миссисипи, чтобы собрать материал для книги. В Новом Орлеане он встретил на улице человека, которого, по его словам, хотел увидеть больше всех на свете. Хораса Биксби. Тот был теперь капитаном «Сити оф Батон-Руж», самого быстрого парохода компании.

«Та же стройная фигура, те же тугие кудри, та же пружинистая походка, та же решительность в глазах и в руке, — писал Твен. — Странное дело: оставить человека тридцатипятилетним и через двадцать один год найти его всё таким же тридцатипятилетним».

Твен поплыл с ним вверх по реке. На отходе из Нового Орлеана у штурвала стоял молодой ученик. Он вёл пароход вдоль ряда кораблей у набережной и оставлял между бортами слишком много воды. Твен сидел на скамье в рубке и заранее знал, что сейчас будет. Капитан полминуты молча смотрел, потом взял штурвал сам и повёл судно так, что оно прошло в ладони от чужих бортов.

«Это было в точности то одолжение, которое он оказал мне почти четверть века назад, на этом самом месте, когда я впервые выходил из новоорлеанского порта, — писал Твен. — Мне доставило огромное и искреннее удовольствие увидеть это снова. С кем-то другим в роли жертвы».

Мальчишка из Ганнибала, бросивший школу в одиннадцать лет, так и не стал путешественником на Амазонку. Он стал человеком, который выучил наизусть самую капризную реку Америки, а потом рассказал о ней так, что её до сих пор узнают те, кто ни разу её не видел.

Как думаете, стал бы Сэм Клеменс писателем, если бы война не закрыла реку и он остался у штурвала?