Кондитерскую на углу у рынка в городе никто не называл по вывеске. Все говорили «Стекляшка», потому что стена от пола до потолка была стеклянная и зимой её изнутри затягивало паром.
Внутри пахло ванилью и мокрой тряпкой. Четыре столика, три стула у каждого, кофемашина, которая шипела на весь зал.
Людмила стояла за прилавком девятнадцатый год. За это время она выучила весь город по заказам: кто берёт медовик с собой, кто просит подогреть, кто каждый день покупает три пирожка и говорит, что для внуков.
Тамара Никитична приходила по субботам. Всегда около одиннадцати, всегда в сером пальто, зимой и осенью, весной в бежевом плаще.
— Две корзиночки, пожалуйста, — говорила она у витрины. — Только чтобы розочки одинаковые.
Розочки на корзиночках кондитеры выдавливали кремом от руки, поэтому одинаковых почти не бывало. У одной лепесток шире, у другой розовее оттенок, у третьей серединка съехала набок.
Тамара Никитична наклонялась к стеклу и выбирала долго. Иногда просила достать поднос из глубины.
Людмила доставала.
Когда пара находилась, Тамара Никитична расплачивалась мелочью, отсчитанной заранее, брала тарелку и садилась за крайний столик у окна.
Дальше начиналось то, из-за чего вся Стекляшка одиннадцать лет держала пари.
Она ставила одну корзиночку перед собой, а вторую перед пустым стулом напротив. Ровно, серединкой к себе, будто накрывала на стол.
Свою она ела медленно, минут двадцать, отламывая чайной ложкой по кусочку. Пила чай без сахара. Смотрела в окно на остановку.
Потом вставала, застёгивала пальто и уходила.
Вторая корзиночка оставалась на столе. Нетронутая, с целой розочкой.
— Может, забывает? — предположила однажды Зина, напарница, ещё в первый год.
— Она за одиннадцать лет ни разу не забыла кошелёк, — ответила Людмила. — И зонт не забывает.
Версий за эти годы накопилось много. Зина считала, что пирожное для мужа и что муж умер, а женщина не хочет менять привычку. Практикантка Кристина, девочка после колледжа, была уверена, что это примета: не съешь второе — не будет удачи.
За одиннадцать лет в Стекляшке трижды меняли кофемашину, дважды перекрашивали стены и один раз убрали два столика, чтобы поставить холодильник с водой. Крайний у окна не трогали. Он так и стоял, и в субботу к одиннадцати Людмила протирала его отдельно, хотя себе в этом не признавалась.
Однажды в субботу перед Восьмым марта пары не нашлось. Витрину смели к десяти, остались одна корзиночка и три эклера.
— Тамара Никитична, возьмите эклер, они свежайшие, — предложила Людмила. — Или корзиночку и эклер.
Женщина посмотрела на витрину, потом на неё.
— Спасибо, не надо, — сказала Тамара Никитична и вышла.
Она ушла без покупки. В ту субботу больше не появилась.
Спросить прямо Людмила решилась только на девятый год. Зал был пустой, дождь, никого, кроме них двоих.
— Тамара Никитична, — сказала она, вытирая столик рядом, — вы простите за любопытство. Вы вторую всегда оставляете. Может, вам заворачивать её с собой?
Женщина подняла глаза от чашки.
— Не надо заворачивать, — ответила она спокойно. — Вторая не моя.
И больше ничего не добавила. Людмила поняла, что второй раз спрашивать не будет.
А в феврале Тамара Никитична не пришла.
Не пришла и через неделю, и ещё через одну. К концу месяца Людмила поймала себя на том, что в одиннадцать смотрит на дверь.
В начале марта женщина появилась. Похудевшая, с палочкой, кашляла.
— Воспаление лёгких, — объяснила она у прилавка, будто извинялась за прогул. — Две корзиночки, пожалуйста.
В тот день она просидела у окна дольше обычного. Уходя, оставила на стуле пакет.
Людмила выскочила на улицу, но остановка уже была пустая, автобус ушёл.
В пакете лежали аптечные коробки, платок и старый блокнот на резинке, потрёпанный по углам. Телефон владельца в такие обычно и записывают, поэтому Людмила его открыла.
На первой странице было пять номеров. Четыре зачёркнуты шариковой ручкой, каждый по нескольку раз, до дырки в бумаге.
Пятый был обведён. Рядом одно слово: «Наташа».
Людмила закрыла блокнот. Потом снова открыла.
Она набрала номер уже вечером, из подсобки, когда закрыла кассу.
Ответил женский голос, усталый и настороженный, из тех, что готовятся к разговору про кредит.
— Здравствуйте. Меня зовут Людмила, я продавец в кондитерской, — сказала она и услышала, как на том конце вздохнули. — Это по поводу Тамары Никитичны.
— Что с ней? — быстро спросила голос.
— Ничего страшного. Болела, уже ходит. Просто послушайте, — Людмила выдохнула. — Ваша мама одиннадцать лет каждую субботу берёт у нас два одинаковых пирожных. Одно съедает. Второе ставит напротив себя, на пустой стул, и не трогает.
В трубке стало тихо. Так тихо, что слышно было чужой телевизор.
— Она их одинаковые требует, — добавила Людмила. — Скандалит из-за розочек. Мы одиннадцать лет гадаем, для кого второе.
Наташа заплакала не сразу. Сначала она долго молчала, а потом сказала, что ей сорок один, что живёт за шестьсот километров, что у неё дочь Аня, девять лет, и что бабушка видела Аню только на одной фотографии, которую пересылала общая знакомая.
Поссорились они на её свадьбе. Тамара Никитична жениха не приняла с первого дня, а вечером, когда гости расходились, сказала дочери у гардероба, что уедет — пусть не возвращается.
Наташа уехала.
Гордость с обеих сторон оказалась крепкой породы. Первый год ждали звонка, второй обижались, третий уже боялись, а дальше просто не знали, с чего начинать.
Номера в блокноте менялись, Тамара Никитична переписывала их за подругами и знакомыми, набирала и клала трубку.
Один раз, лет пять назад, Наташа успела ответить. В трубке было слышно дыхание и далёкий шум улицы, секунд десять, потом пошли гудки. Она решила, что ошиблись номером, и весь тот вечер почему-то не могла ничего делать по дому.
Про пирожные Наташа объяснила сама, потому что Людмила спросить не успела.
В детстве мать водила её в эту же Стекляшку. Денег было в обрез, но по субботам они брали две корзиночки, и маленькая Наташа каждый раз проверяла, чтобы розочки были одинаковые. Иначе получалось нечестно, иначе кому-то досталось красивее.
Мать не спорила. Мать выбирала.
В следующую субботу Тамара Никитична вошла в кондитерскую в одиннадцать, в сером пальто, и остановилась в дверях.
За крайним столиком у окна сидела Наташа. А рядом с ней девочка в вязаной шапке, которая уже вертела головой и разглядывала витрину.
Людмила поставила на стол три корзиночки.
Розочки на всех трёх были одинаковые. Она отбирала их с шести утра.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
