Он появился в конце сентября, в семь пятьдесят пять утра.
Крупный рыжий кобель с тёмной спиной, дворняга с явной примесью овчарки, стоячее правое ухо и полуопущенное левое. Ошейника на нём не было. След от ошейника был.
Откуда он пришёл, на площадке так никто и не узнал. Ждать он умел, и умел давно.
Пёс сел у ворот, положив хвост на асфальт, и стал смотреть на дорогу. В восемь подошла смена. Он встал, пропустил людей вперёд и пошёл следом, шагах в трёх.
— Это ещё что такое? — сказал прораб Николай Степанович Ковалёв, обернувшись у бытовки. — Собаку с объекта убрать. У нас техника безопасности, а не питомник.
Гоняли его недели две. Не били, просто гоняли: топали, махали руками, один раз бросили кусок доски мимо. Пёс не огрызался. Отходил метров на двадцать, ложился в бурьян за забором и лежал там до конца смены.
Назавтра в семь пятьдесят пять он снова сидел у ворот.
В первую же неделю зарядил дождь, и Женя, самый молодой в бригаде, вынес ему полбулки. Из рук пёс не взял. Отвернулся, сел боком, стал смотреть в сторону.
— Гордый, что ли? — сказал Женя.
— Пуганый, — отозвался Михалыч, не отрываясь от маски. — Положи и отойди.
Женя положил булку на бетонный блок и отошёл шагов на десять. Пёс подождал, пока между ними станет достаточно места, и только тогда подошёл и съел.
Из рук он начал брать в декабре. Первым, у кого получилось, был как раз Женя.
Сторож Геннадий, который сдавал объект утром, первым и заметил закономерность.
— Он раньше первого автобуса приходит, — сказал Геннадий бригадиру. — Я в полвосьмого чайник ставлю, а он уже сидит.
Бригадир Анатолий Мишин посмотрел на пса, потом на часы.
— Он у нас, выходит, по табелю ходит, — сказал Мишин.
Так к нему и приклеилось. Табель.
Кормить его начал сварщик Михалыч. Приносил кости из дома, потом стал брать лишний батон, потом уже открыто делил свой обед пополам. Молодой Женя, девятнадцати лет, таскал ему сосиски из пайка и врал, что съел сам. Прораб делал вид, что ничего не видит, и однажды сам поставил у бытовки пластиковую миску, не сказав никому ни слова.
К зиме Табель был частью смены.
У него появился маршрут. Утром обход по периметру вдоль забора, потом лежанка на солнечной стороне бытовки, в обед круг по площадке между вагончиками, вечером снова к воротам. Чужого он не облаивал, а вставал и молча шёл рядом, пока человек не уходил.
Уходил Табель тоже по расписанию. В пять сторож Геннадий давал длинный свисток, крановщик глушил кран, и бригада тянулась к воротам. На этот свисток пёс поднимался с лежанки первым. Шёл со всеми до угла, а там сворачивал во дворы. Никто ни разу не узнал куда.
Он не опоздал ни разу за два года.
Ни в ливень, когда площадку развезло и половина смены приехала к девяти. Ни в мороз под тридцать. Тридцать первого декабря бригада вышла на полдня, и он пришёл к восьми, а в двенадцать ушёл вместе со всеми, как положено.
Инженер по охране труда, приезжавший с проверкой, устроил из-за него скандал. Собака на действующем объекте, нарушение, акт.
— У меня один работник за два года ни одного нарушения не допустил, — ответил Ковалёв. — И это как раз он.
Акт всё-таки написали. Прораб положил его в папку и папку больше не открывал.
Табеля к тому времени знали и соседние дворы. Женщина из дома напротив приходила спрашивать, не её ли это пропавший Рыжик. Постояла у ворот, посмотрела и сказала, что не её.
— А чей же он тогда? — спросила она.
— Наш, — сказал бригадир Мишин. — Восьмичасовой.
А в феврале случился тот вторник.
Ночью намело, и к утру перекрытие второго этажа лежало под ровным белым слоем. Красиво, чисто, ни одного следа. Женю отправили наверх снять размеры под закладные.
Он поднялся по лестнице, вышел на плиту и сделал первый шаг.
Табель встал поперёк.
Он не пропустил его, упёрся всеми четырьмя лапами и зарычал. Первый раз за два года. На своего.
— Ты чего, Табель? Уйди, — сказал Женя и попробовал обойти.
Пёс перехватил его за штанину и потянул назад, к лестнице, упрямо, молча, не отпуская.
На крик снизу поднялись Мишин и Михалыч.
— Да что он взбесился, что ли? — сказал Женя, дёргая ногу.
Мишин посмотрел на снег впереди. Ровный, нетронутый, без единого следа. И взял у сварщика лопату.
Под снегом оказался лист пенопласта. Тонкий, метр на полтора, положенный поверх проёма вместо щита.
Проём был тот самый, что накануне вечером расшивали смежники и не закрыли за собой. Внизу четыре метра пустоты, бетонный пол и штабель поддонов.
Женя сел прямо в снег и минуты три сидел молча.
Михалыч закурил с третьего раза. Спички ломались.
Прораб приехал через сорок минут, посмотрел на пенопласт, на проём, на пса и ушёл в вагончик писать бумаги. Смежникам он в тот день сказал такое, что бригада потом пересказывала на других объектах.
А назавтра Табель получил пропуск.
Настоящий, жестяной, вырезанный Михалычем из обрезка оцинковки, с номером ноль и дыркой под карабин. Ковалёв повесил его псу на новый ошейник сам, при всей смене, и это была единственная торжественная часть за всю стройку.
Объект сдали в октябре. Бригаду расписали по другим адресам, вагончики увезли, забор разобрали.
Неделю решали, с кем останется Табель.
У Жени общежитие, комендант и вахта на входе. У Михалыча двухкомнатная и трое детей. Крановщик уезжал вахтой на полгода.
Разговор вышел долгий, с курением у ворот и без результата.
— В приют нельзя, — сказал Женя. — Он там от расписания с ума сойдёт.
— Он и здесь скоро сойдёт, — сказал Михалыч. — Через две недели тут будет газон и лавочки.
Табель в это время лежал у бытовки, на своей солнечной стороне, и смотрел на них по очереди.
Забрал его прораб, у которого жена тридцать лет отвечала на любой разговор про собаку одинаково коротко.
Он привёл Табеля домой, поставил в прихожей и сказал одну фразу:
— Он у меня Женьку с перекрытия снял. Ставим миску.
Миску поставили.
Табель прижился быстро. Спит в коридоре у двери, жетон с нулём носит на ошейнике, гулять ходит спокойно, за кошками не бегает.
Одну привычку он не бросил.
Каждое утро, в семь сорок пять, он встаёт, потягивается и идёт к входной двери. Садится и ждёт.
В выходные тоже.
Будильник в этом доме давно не заводят.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
