Началось всё с куска сушки.
Тамара Ивановна кормила синиц — прикармливала их с осени, как многие, кто живёт один и рад любому движению за окном. В то утро сушка выскользнула из пальцев и упала на карниз, к самому краю.
Ворона сидела на проводе напротив.
Она спикировала так быстро, что синицы даже не поднялись, схватила сушку и улетела на тополь.
Наутро на подоконнике лежала пуговица.
Металлическая, крупная, от плаща, с якорем на выпуклой стороне. Тамара Ивановна повертела её в руках, решила, что нанесло ветром, и положила на полку в прихожей.
Через два дня на карнизе появилась крышка от бутылки газировки. Ещё через неделю — монета в десять копеек. Потом кусочек фольги, аккуратно скатанный в шарик.
К концу первого месяца у неё в спичечном коробке лежало одиннадцать предметов.
Ворону она к тому времени уже узнавала.
У птицы было светлое перо в левом крыле — сразу видно в полёте — и что-то не в порядке с правой лапой. Садилась она всегда чуть боком, перенося вес на левую.
Распорядок установился быстро.
Прилетала ворона к восьми утра. Стучала клювом в стекло: два раза, коротко, никогда больше. И отходила на край карниза ждать.
Тамара Ивановна открывала форточку и выкладывала еду. Кусок хлеба, размоченный в воде, творог, варёное яйцо, иногда кусочек варёной курицы.
Ворона брала еду. А на её место клала что-нибудь своё.
Не каждый раз. Примерно раз в неделю, иногда чаще.
За восемь лет коллекция переехала из спичечного коробка в жестянку из-под печенья.
Стеклянный шарик от старого детского подшипника. Ключ от неизвестного замка, длинный, с бородкой. Половинка серёжки. Крышечка от помады. Обломок броши с зелёным камнем, довольно красивый. Скрепки, шайбы, кусочек ёлочной гирлянды с тремя лампочками.
Всё это лежало у неё на подоконнике под перевёрнутой стеклянной вазой, как в музейной витрине.
Соседи относились по-разному. Кто-то смеялся беззлобно, кто-то крутил пальцем у виска. Тамара Ивановна жила одна восемнадцать лет, с тех пор как схоронила мужа, и странности одинокого человека объясняли сами собой.
Дочь звонила из другого города и вздыхала в трубку:
— Мам, ну это же с помойки всё. Ты хоть руки мой.
— Мою, — отвечала Тамара Ивановна.
Про воронью привычку носить подарки она потом прочитала в журнале и очень обрадовалась, что это не блажь птицы, а известное явление. Врановые запоминают тех, кто их кормит, отличают человеческие лица годами и действительно оставляют предметы там, где их подкармливают.
Учёные до сих пор спорят, обмен это или совпадение. Тамара Ивановна для себя вопрос решила давно и никого переубеждать не собиралась.
А потом случилось то утро.
Ворона прилетела как обычно, к восьми. Постучала два раза. Тамара Ивановна открыла форточку с куском хлеба в руке — и остановилась.
На карнизе лежало обручальное кольцо.
Тонкое, старого образца, потёртое, с плоской внутренней гранью. Она села на табуретку прямо у окна, потому что ноги перестали держать.
Кольцо было её собственное.
Она потеряла его четырьмя годами раньше — сняла, когда мыла окна, положила на подоконник и больше не нашла. Перерыла тогда всю квартиру, отодвинула плиту, разобрала диван, подняла половик и трясла его на лестнице.
Кольцо мужа. То самое, которое надевали друг другу в загсе в семьдесят третьем.
Она проплакала полдня, а потом сказала себе, что вещь есть вещь, а память при ней остаётся.
И вот оно лежало на карнизе, между следами от вороньих лап.
Куда оно девалось на четыре года, объяснить невозможно. Скорее всего, ворона утащила его тогда же, с подоконника, пока окно было открыто, — и держала где-то в своём тайнике, как держат все птицы этого семейства.
А потом принесла обратно.
Тамара Ивановна кольцо надела. Оно оказалось велико: за эти годы руки похудели.
Ворона прилетала ещё три года, до прошлой зимы. Потом перестала — птицы этого вида живут долго, но не бесконечно.
Жестянка из-под печенья стоит на прежнем месте, под стеклянной вазой.
А кольцо Тамара Ивановна с тех пор носит на цепочке, потому что на пальце оно больше не держится.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
