Дом стоял на углу, последним перед оврагом.
Кухня у Анны Егоровны была угловая, с широким окном, и окно это смотрело прямо на овраг — на пустое тёмное место, где не строили ничего, потому что склон и весной течёт вода.
За оврагом начиналась тропинка к станции.
Тропинкой пользовался весь посёлок. Дорога в обход занимала минут двадцать пять, а через овраг — семь. По дну шли мостки, положенные когда-то из старых шпал, дальше подъём и десять минут вдоль гаражей до платформы.
Фонарей на этой тропинке не было никогда. Ни при советской власти, ни в девяностые, ни потом, сколько ни писали в администрацию.
Свет на кухне Анна Егоровна включала в сумерках. Выключала утром.
Не ночник и не лампадку. Обычную лампочку под матерчатым абажуром с бахромой, ту, что висела низко над кухонным столом.
При этом экономила она отчаянно, как умеет только человек, переживший настоящую нужду.
Стирала хозяйственным мылом. Грела воду в чайнике, чтобы лишний раз не включать колонку. Донашивала драповое пальто пятнадцать лет и перелицовывала его дважды. Свет в комнатах гасила, выходя, даже если выходила на минуту.
А кухонная лампочка горела всю ночь.
Каждый месяц она брала квитанцию, надевала очки, долго её изучала и говорила одно и то же:
— Ну вот куда столько нагорело.
Внук Дима пытался решить эту задачу трижды.
Первый раз — студентом, когда приезжал на каникулы и считал себя человеком, разбирающимся в электричестве.
— Ба, смотри. Если поставить энергосберегающую, будет в пять раз меньше жрать. Или просто выключай на ночь, ты же спишь.
— Спи давай, — ответила Анна Егоровна.
Второй раз — когда женился и привёз жену знакомиться. Он тогда подошёл к вопросу по-взрослому: посчитал на бумажке, сколько выходит в год.
Бабушка выслушала, кивнула и убрала бумажку в ящик буфета.
Третий раз — уже с правнуками, лет через десять. К тому времени вопрос стал семейной шуткой.
Ответ был один и тот же, слово в слово.
Соседи давно привыкли. Жёлтое окно на втором этаже углового дома было такой же частью пейзажа, как водокачка и берёзы у магазина. Оно горело в мороз, в дождь и в грозу.
В феврале, в тот год, когда Анне Егоровне шёл восемьдесят пятый, случилась серьёзная авария.
Полпосёлка осталось без электричества с вечера и до утра.
Анна Егоровна оделась — в доме быстро выстывало, — сходила в кладовку и достала оттуда керосиновую лампу. Лампа стояла там с незапамятных времён, и керосин в ней, как ни странно, был.
Она поставила лампу на подоконник кухонного окна. И просидела рядом до рассвета, время от времени подкручивая фитиль.
Утром её нашла соседка, зашедшая узнать, всё ли в порядке.
Вот тогда и выяснилась вся история.
В шестьдесят восьмом году, зимой, с последней электрички шла домой соседская девочка, дочка Клавдии из третьего дома. Шестнадцать лет, возвращалась из города с курсов.
На спуске в овраг она сошла с тропинки в темноте и провалилась в снег между мостками и склоном. Выбраться не смогла: снег глубокий, склон осыпался, а вокруг — полная темнота и ни одного огня.
Кричала она долго.
Услышала её Анна Егоровна, потому что стояла у окна: не спалось. Разбудила мужа, тот поднял ещё двоих мужчин, и девочку вытащили. Обошлось сильным переохлаждением и обмороженными пальцами на ногах.
А через месяц Анна Егоровна перевесила лампочку на кухне ниже и стала оставлять её на ночь.
Логика была простая, и она объяснила её соседке в то февральское утро.
Её окно — единственное, которое видно от мостков с той стороны оврага. Пока оно горит, идущий человек знает, где верх и в какой стороне посёлок. Даже в метель, даже если тропинку замело.
Сорок лет она платила за эту лампочку из пенсии, ворчала над квитанциями и ни разу никому не объяснила, зачем.
А в ту ночь, когда электричества не стало, она поставила на подоконник керосиновую лампу, потому что кто-то ведь мог возвращаться последней электричкой.
Анна Егоровна умерла в позапрошлом году, в возрасте восьмидесяти семи лет.
Внук Дима сделал первое, что сделал в этом доме: вкрутил на кухне лампочку помощнее.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
