Число было всегда одно: седьмое июня.
Если седьмое выпадало на рабочий день, Валентина Сергеевна брала отгул. Работала она кассиром в сберкассе на улице Мира, двадцать с лишним лет на одном месте, и начальница просто помнила: в этот день Валю не ставить.
Собиралась она с вечера.
Доставала синее платье — плотный трикотаж, круглый ворот, рукав до локтя. Это платье она надевала один раз в году и в остальное время не носила никогда. Гладила его, вешала на плечики у двери.
В сумку клала термос с чаем, два бутерброда с сыром и деньги, завёрнутые в газету.
Из дома выходила в половине шестого утра, чтобы успеть на первую электричку.
Возвращалась в двенадцатом часу ночи. Уставшая, с пустым термосом, с гудящими ногами. Ужинала молча, мыла посуду и ложилась спать.
Наутро всё шло как обычно, до следующего июня.
Муж, Николай Иванович, спрашивал первые лет пять.
— Валь. Ну хоть скажи, в какую сторону едешь-то.
— Мне надо, Коль.
— Так я ж не против. Я спрашиваю.
— Мне надо.
На этом разговор заканчивался.
Настаивать он не умел. Женился он на ней в двадцать четыре года, знал её к тому времени два года, и с самого начала решил для себя простую вещь: у человека есть право на своё, и лезть туда не надо.
Дети выросли, считая это чем-то вроде погоды. У мамы седьмое июня, у мамы день, когда её нет дома.
Дочь Ира однажды попробовала выяснить.
Ей было шестнадцать, возраст, в котором чужие тайны кажутся личным оскорблением. Она встала раньше матери, вышла следом, держась на расстоянии, и дошла за ней до самого вокзала.
На платформе Валентина Сергеевна обернулась. Она знала, что дочь идёт сзади, — видимо, с самого подъезда.
— Домой, — сказала она.
Всего одно слово. Но голос был такой, каким мать не говорила с ней ни разу за всю жизнь, и Ира развернулась и пошла домой.
Больше в семье не пробовал никто.
На двадцать шестой год всё сложилось иначе.
В конце мая Валентину Сергеевну прооперировали — желчный, ничего страшного, но лежать пришлось долго, и седьмое июня она встретила в четырёхместной палате на втором этаже районной больницы.
Николай Иванович пришёл к ней шестого вечером, как всегда, с компотом.
И она попросила.
— Коль. Съезди завтра за меня.
Он сел на табуретку рядом с кроватью.
— Куда?
И тогда она рассказала.
Ехать надо было четыре часа на электричке, до станции, название которой он слышал впервые. Оттуда автобусом двадцать минут, потом пешком через посёлок, мимо школы, до кладбища на краю.
Там, в третьем ряду от ворот, могила женщины по имени Мария Петровна Гуляева.
Прибрать. Поправить оградку, если покосилась. Покрасить, если облупилось. Положить цветы, обязательно белые. Постоять.
— А кто это? — спросил Николай Иванович.
Валентина Сергеевна помолчала.
Мария Петровна была её первой учительницей. И той женщиной, которая двадцатилетней девочке, приехавшей в город одной, без родни и без денег, дала жильё, устроила на работу и не взяла за это ни копейки.
Валя тогда осталась совсем одна. Мать умерла, отца не было, деревню закрыли, работы не было, ехать было некуда — а приехать в чужой город с одним чемоданом и остаться там жить получается далеко не у всех.
Мария Петровна забрала её к себе. Держала полтора года, пока девочка не встала на ноги: не как квартирантку, а как свою.
Она умерла седьмого июня, ещё до того, как Валя вышла замуж.
Детей у неё не было. Родни, которая ходила бы на могилу, тоже.
И Валентина Сергеевна взяла на себя этот день — раз в год, на четыре часа туда и четыре обратно, в синем платье, которое Мария Петровна когда-то помогла ей купить на первую зарплату.
Почему не рассказывала — она объяснила мужу тогда же, в палате.
Ей казалось, что если рассказать, начнутся вопросы, соболезнования, разговоры о том, какая она молодец. А это был не повод для разговоров. Это была её работа, которую она делала одна и молча.
Николай Иванович поехал седьмого числа, первой электричкой.
Нашёл третий ряд от ворот. Оградку подкрасил — краску купил на станции. Цветы взял белые.
С тех пор они ездят вдвоём.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
