Тамара Ивановна не была плохой свекровью. В том-то и была вся сложность.
Плохую свекровь можно обсудить с подругами, на плохую можно пожаловаться мужу. А эта не давала ни одного повода.
Не критиковала готовку. Не приходила без звонка. Не спрашивала, когда дети. Не рассказывала, как надо жить.
Она просто держала дистанцию.
Восемь лет Оля пыталась эту дистанцию сократить. Звала на дачу, пекла её любимый лимонный пирог, писала первой, предлагала сходить вместе за занавесками. Тамара Ивановна отвечала вежливо и коротко, приходила ровно на два часа и уходила первой, всегда сославшись на дела.
Подарки дарила конвертом.
— Он у тебя всегда такая? — спросила однажды Оля мужа.
— Всегда, — сказал Женя. — Ты не думай, это не из-за тебя.
— А из-за чего?
— Не знаю, — ответил он. — Я не спрашивал.
Так и жили.
Соня родилась в апреле, в четверг, в половине шестого утра.
Женя примчался с цветами в тот же день. Мать приехала на следующий, одна, к утренним часам посещений.
Она была в своём сером пальто, в шарфе, аккуратная, как всегда. И в руках у неё был чемодан.
Старый, коричневый, с металлическими уголками, из тех, что делали в шестидесятых.
— Тут вещи, — сказала Тамара Ивановна. — Дома посмотришь. Не при мне.
— Тамара Ивановна, ну зачем вы тащили, тяжело же…
— Не при мне, — повторила она.
Она подошла к кроватке, наклонилась и посмотрела на внучку. Молча, секунд десять. Потом выпрямилась, поправила шарф и сказала, что поедет, чтобы не мешать.
Через три дня Оля с дочкой вернулись домой.
Чемодан стоял в прихожей, там, где Женя его и оставил. Она щёлкнула замками, откинула крышку и увидела вязаное.
Сверху лежала распашонка. Мягкая, тонкой вязки, светло-жёлтая, с крошечными пуговками, обтянутыми той же нитью.
Под ней вторая. Потом пинетки. Потом чепчик, кофточка, одеяльце с ажурной каймой, конверт на выписку, ещё пинетки, ещё две распашонки, погремушка, деревянная, с облупившейся краской.
Всё было выстирано, отглажено, переложено пожелтевшей бумагой.
И всё было старое. Не поношенное, а именно старое: пряжа такая, какой давно не делают, пуговицы такие, каких давно не пришивают.
Оля села на пол в прихожей и просидела так минут двадцать.
Вечером она позвонила мужу на работу и попросила приехать пораньше.
Женя перебрал вещи руками, взял распашонку, повертел и вдруг сказал:
— Я, кажется, знаю.
Он позвонил матери. Разговор был короткий, Оля слышала только его половину, а потом он положил трубку и долго сидел молча.
Историю Тамара Ивановна рассказала сама, через неделю, когда приехала во второй раз.
У неё был первый ребёнок. Девочка. Родилась в семидесятом, за четыре года до Жени.
Она вязала ей приданое всю беременность, с зимы: пряжу доставали через знакомых, узоры срисовывали из журнала, который передавали по очереди. Успела всё.
Девочка прожила два дня.
Тамара Ивановна вернулась из роддома в квартиру, где на столе лежало сложенное стопкой приданое. Она собрала его в чемодан и убрала на антресоли. Не выбросила и не отдала.
Через четыре года родился Женя. Ему покупали новое, магазинное.
— Я не могла, — сказала она Оле. — Это её было.
Дальше она объяснила и остальное.
Восемь лет она держалась в стороне не потому, что невестка не нравилась. А потому что боялась: подойдёшь близко, привяжешься, а потом отнимут. Она это уже проходила однажды и второй раз не выдержала бы.
— Я думала, вы меня не любите, — сказала Оля.
— Я тебя боялась, — ответила Тамара Ивановна.
Приданое Соне надели один раз, на выписку. Жёлтый конверт с ажурной каймой, связанный за пятьдесят шесть лет до её рождения.
Теперь Тамара Ивановна приходит по вторникам и субботам.
Приходит первой и уходит последней.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
