Водитель последнего троллейбуса каждый вечер ждал на конечной медсестру. Пассажирка решила открыть глаза его жене и в воскресенье позвонила в его дверь

Две минуты

Последний девятый уходил с конечной «Областная больница» в двадцать два сорок. Дальше по маршруту были проспект, мост через реку, длинная промзона с гаражами и железнодорожным переездом, и только потом Сосновка, микрорайон из двенадцати панельных домов на самом краю города. Тридцать восемь минут. После девятого в Сосновку до утра не ходило ничего.

Конечная была просто разворотным кольцом у больничного забора. Остановка под козырьком, две скамейки, фонарь, и сбоку будка диспетчера: стеклянная, тесная, с электрическим обогревателем, чайником на подоконнике и толстым журналом в клеёнчатой обложке. В будке сидела диспетчер, женщина лет шестидесяти в пуховом платке. Каждый водитель перед отправлением стучал ей в окошко, она смотрела на часы и ставила в путевой лист время. До минуты.

С сентября на последнем девятом ездил Руслан Кондырев. Пятьдесят шесть лет, двадцать девять из них за рулём троллейбуса. Усы, вязаная жилетка поверх форменной рубашки, очки для дороги на шнурке. Разговаривать он не любил. На «здравствуйте» кивал, на «остановите у аптеки» тоже кивал и останавливал.

В двадцать два тридцать восемь Руслан подавал троллейбус к остановке и открывал двери. В двадцать два сорок диспетчер стучала ему в стекло кабины костяшкой пальца: пора.

Руслан не трогался.

Он сидел, положив руки на руль, и смотрел в правое зеркало. Там, за остановкой, начинался больничный парк. Тёмная аллея между голых лип, два фонаря, из которых горел один, и далеко в глубине светились окна приёмного отделения.

— Командир, ну поехали! — кричал кто-нибудь из салона. — Сколько можно?

Руслан не отвечал.

Проходила минута. Потом ещё одна. Двери стояли открытыми, в салон тянуло ноябрьским холодом, мокрыми листьями и запахом больничной кухни, который ветер приносил из-за забора.

А потом из темноты аллеи выбегала женщина. Быстро, почти бегом, придерживая на плече сумку. Тёмно-синий пуховик, вязаная шапка, из-под пуховика торчали белые медицинские брюки. Ей было лет пятьдесят, может, чуть больше. Она влетала в переднюю дверь, говорила «спасибо» в сторону кабины, не глядя, и садилась на первое одиночное сиденье, прямо за спиной водителя.

Двери закрывались. Девятый трогался.

Так было каждый вечер, кроме воскресенья и понедельника. Две минуты. Иногда три. Один раз, в начале октября, пять.

Женщину звали Снежана. Это знали все, потому что так её однажды окликнула санитарка, ехавшая этим же рейсом: «Снежан, ты в среду выходишь?» Больше о ней не знали ничего. Работает в больнице, медсестра, судя по брюкам. Живёт в Сосновке, выходит на остановке «Улица Лесная», третьей от конца.

И водитель её ждёт.

«Опять сорок две»

Диспетчер в будке терпела первую неделю. На вторую она вышла из будки, обошла троллейбус и постучала Руслану в боковое стекло.

— Кондырев, — сказала она. — У тебя по графику сорок. Сорок, а не сорок две. Ты кого там высматриваешь?

Руслан опустил стекло.

— Пассажира, — сказал он.

— Пассажиры ходят по расписанию, — сказала диспетчер. — Расписание на остановке висит. Кто не успел, тот опоздал.

— Не успеет, — сказал Руслан. — После меня до утра ничего нет.

— Это не твоя забота, — сказала диспетчер и поставила в путевой лист двадцать два сорок две. Жирно, с нажимом.

В октябре она написала на него первую докладную. Потом вторую. В депо Руслана вызвал начальник колонны, долго смотрел в бумаги и спросил, что за пассажир такой, ради которого стоят на кольце каждый вечер. Руслан сказал, что пассажир как пассажир, ехать ей далеко, а идти через промзону ночью нельзя. Начальник сказал, что промзона не его, а график его. И что третья докладная будет выговором.

Пассажиры тоже не молчали. Последним девятым ехали одни и те же люди: санитарки и повара больничной кухни, охранник с соседней стройки, парень в огромных наушниках, который каждый вечер на что-то копил и работал в ночном магазине у моста, двое пожилых супругов из кардиологии, навещавших там сестру. Все торопились. Все устали.

— Опять стоим, — говорил парень в наушниках, снимая один наушник. — У меня в одиннадцать смена.

— Мне собаку выгуливать, она с обеда терпит, — говорила повариха.

— Безобразие, — говорила Тереза Павловна.

Тереза Павловна говорила громче всех.

Тереза Павловна

Ей было шестьдесят семь. Тридцать четыре года она проработала в отделе кадров механического завода, из них двенадцать начальником отдела, и на пенсию ушла с убеждением, что видит людей насквозь. Через неё прошли тысячи анкет, сотни прогульщиков и не меньше дюжины заводских романов, о каждом из которых она узнавала раньше, чем жёны.

На пенсии Тереза Павловна не усидела. Три года она торговала пирожками в киоске у больничной остановки, от обеда до половины одиннадцатого вечера. Пирожки пекла сестра, Тереза Павловна продавала. С капустой, с картошкой, с ливером и по пятницам с вишней. Вечером она сдавала выручку, складывала пустые лотки в сумку на колёсиках и ехала домой в Сосновку последним девятым. Садилась всегда у средней двери, чтобы сумку не тащить по салону.

Две минуты на кольце она сначала просто отмечала. Как отмечала когда-то опоздания в табеле. Потом начала смотреть внимательнее.

Водитель, Тереза Павловна это видела ясно, ждал не просто пассажира. Пассажиров не ждут, глядя в зеркало так, будто там показывают кино. И медсестра садилась не куда попало, а всегда на одно и то же место, за самую спину водителя, к окошку кабины.

И ещё был термос.

Когда троллейбус выезжал с кольца и выруливал на проспект, Руслан, не оборачиваясь, протягивал руку назад, в окошко кабины. В руке у него была белая пластиковая крышка от термоса, полная чая. От крышки шёл пар. Медсестра брала её двумя руками, говорила тихо «спасибо, Русь» и пила маленькими глотками, глядя в чёрное окно. Потом возвращала. Он молча брал крышку, ставил куда-то у себя в кабине и вёл троллейбус дальше.

Русь. Тереза Павловна услышала это слово в середине октября и с тех пор больше не сомневалась.

Была и ещё одна мелочь. Каждый вечер, сев на своё место и сняв перчатки, медсестра доставала что-то из нагрудного кармана пуховика и долго возилась с руками. Тереза Павловна решила, что это крем. После смены у медиков руки от антисептиков сухие, как наждак, это она знала от сестры, которая когда-то работала в лаборатории.

Водитель последнего троллейбуса каждый вечер ждал на конечной медсестру. Пассажирка решила открыть глаза его жене и в воскресенье позвонила в его дверь

А на правой руке у водителя, когда он подавал в окошко крышку с чаем, блестело толстое обручальное кольцо. Старое, потёртое, вросшее в палец так, что уже не снять.

У медсестры кольца не было. Тереза Павловна специально посмотрела, когда та брала крышку. Голые пальцы, короткие ногти, красные от холода костяшки.

— Женатый, — сказала Тереза Павловна однажды вечером поварихе, сидевшей рядом. — Видали кольцо? А туда же. Медсестричку поджидает, чаем поит. Жена небось дома ужин греет, ждёт его. А он тут.

— Ой, Тереза Павловна, да кому какое дело, — вздохнула повариха. — Лишь бы ехал.

— Мне есть дело, — отрезала Тереза Павловна. — Мне есть дело, когда меня за мои же деньги морозят на кольце ради чужих шашней. И жене его, я думаю, тоже было бы дело. Если бы она знала.

Повариха посмотрела на неё с опаской и пересела ближе к выходу.

К середине ноября весь последний девятый знал, что у водителя роман с медсестрой. Охранник со стройки подмигивал парню в наушниках, когда медсестра выбегала из парка. Пожилые супруги из кардиологии переглядывались. Даже диспетчер в будке, ставя в путевой лист очередные «сорок две», поджимала губы так выразительно, что всё было понятно и без слов.

Тереза Павловна решила, что так дальше нельзя.

Мозаика с космонавтом

Найти, где живёт водитель, оказалось проще, чем она думала. Тридцать четыре года в кадрах даром не проходят.

Сначала она отнесла диспетчеру в будку пакет пирожков с вишней. Просто так, по-соседски, всё равно не распродала. Диспетчер оттаяла уже на втором пирожке. Пожаловалась на Кондырева, на докладные, на начальника колонны, который «всё тянет». А на третьем пирожке сказала:

— Да он ваш, сосновский. На Каштановой живёт, в доме с мозаикой. Где космонавт на торце. Мне зять говорил, они в одном подъезде.

Дом с космонавтом Тереза Павловна знала. Девятиэтажка в конце Каштановой, на торце мозаика из синих и золотых плиток: космонавт в шлеме тянет руку к звезде. Звезда давно облупилась, а космонавт держался.

В субботу утром, до киоска, Тереза Павловна прошлась мимо этого дома два раза. На третий раз села на лавочку у четвёртого подъезда, где грелись на неярком солнце две пенсионерки в одинаковых сиреневых беретах. Через двадцать минут она знала про дом больше, чем знал домоуправ.

— Кондыревы? — переспросила одна из пенсионерок. — Пятый этаж, пятьдесят восьмая. Он троллейбусник, усатый такой, молчун. А жена у него хорошая. Тихая. Здоровается всегда.

— Тихая, — повторила Тереза Павловна. — Ну конечно, тихая. Тихие всегда последними узнают.

— Чего узнают? — оживилась вторая.

— Ничего, — сказала Тереза Павловна и поднялась с лавочки.

Дома вечером она долго сидела на кухне и составляла в голове речь. Спокойную, без истерики, по-деловому. Как когда-то разговаривала с жёнами прогульщиков. «Вы меня извините, я человек посторонний, но молчать не могу». Факты: каждый вечер, кроме воскресенья и понедельника. Две минуты, иногда пять. Термос. «Русь». Медсестра, лет пятидесяти, в синем пуховике. «Решать, конечно, вам».

Чтобы не приходить с пустыми руками, она отложила с собой десяток пирожков с капустой. Мало ли. Человеку, которому сейчас откроют глаза, надо будет чем-то заесть.

Пятьдесят восьмая квартира

В воскресенье в одиннадцать утра Тереза Павловна поднялась на пятый этаж дома с космонавтом. Лифт не работал, и на площадке ей пришлось постоять, чтобы отдышаться и повторить про себя первую фразу. Потом она поправила берет и нажала на звонок пятьдесят восьмой квартиры.

За дверью зашаркали тапки. Щёлкнул замок.

Дверь открыла женщина в махровом халате, с полотенцем, накрученным на голове тюрбаном. Румяная после душа, без косметики, с чашкой в руке.

Тереза Павловна открыла рот, чтобы сказать «Вы меня извините, я человек посторонний», и не сказала ничего.

Перед ней стояла медсестра из последнего девятого. Снежана.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Первой опомнилась Снежана.

— Ой, — сказала она и улыбнулась. — Вы же с девятки. С пирожками. Вы у средней двери всегда сидите, с сумкой на колёсиках. Здравствуйте! Проходите, что же вы на площадке.

— Я… — сказала Тереза Павловна. — Мне, наверное, не сюда. Мне Кондыревых.

— Так это мы и есть, — удивилась Снежана. — Кондыревы. Проходите, проходите, у нас чайник только вскипел.

В этот момент из ванной в конце коридора вышел Руслан. В майке, в трениках с вытянутыми коленками, с разводным ключом в одной руке и мокрой тряпкой в другой. Увидел в прихожей Терезу Павловну и остановился.

— Здравствуйте, — сказал он.

Подумал и добавил:

— Кран.

И ушёл обратно в ванную.

Тереза Павловна стояла в прихожей с сумкой пирожков в руках и смотрела на вешалку. На вешалке висел тёмно-синий пуховик, тот самый. Рядом с ним форменная куртка троллейбусника. Под ними на полочке стояли две пары тапок, большие клетчатые и маленькие с помпонами.

— Так вы… жена, — сказала она наконец.

— Тридцать первый год, — сказала Снежана. — А вы что подумали?

Тереза Павловна ничего не ответила. Но Снежана посмотрела на её лицо, на сумку с пирожками, на берет, надетый явно для торжественного случая, и вдруг рассмеялась. Так смеются люди, у которых всё в порядке.

— Ой, мамочки, — сказала она, вытирая глаза краем полотенца. — Пойдёмте на кухню. Пойдёмте, я вам всё расскажу. Только не уходите, а то Руслан обидится, он ваши пирожки с вишней ещё с октября хвалит.

На кухне было тесно и светло. На подоконнике рядами стояла рассада в стаканчиках из-под йогурта, на холодильнике висел календарь с котятами, на плите остывал чайник. Снежана налила Терезе Павловне чаю в большую кружку и села напротив.

— Кольцо вы, наверное, искали, — сказала она. — У меня на руке.

— Искала, — призналась Тереза Павловна.

Снежана сунула руку в карман халата и положила на стол тонкое золотое колечко. Простое, гладкое, совсем потёртое.

— На работе нельзя, — сказала она. — Мы с больными работаем, в перчатках, кольцо перчатку рвёт, и вообще не положено. Я его в кармане ношу, в нагрудном, на молнии. А в троллейбусе сажусь и надеваю. Как будто я уже дома.

— А я думала, крем, — сказала Тереза Павловна.

— Крем тоже, — кивнула Снежана. — Сначала крем, потом кольцо.

Она рассказала всё по порядку, неторопливо, подливая чай.

Работала она медсестрой в приёмном отделении областной больницы двадцать два года. Вечерняя смена со вторника по субботу, до половины одиннадцатого. Только уйти в половине одиннадцатого не получалось никогда: пока сдашь смену ночной сестре, пока распишешься в журналах, пока переоденешься. А ночная сестра жила в другом конце города и раньше двадцати двух тридцати пяти приехать не могла, как ни старалась. Потом ещё бегом через парк. Минуты три, если не скользко.

До сентября последний девятый уходил без неё через раз. Тогда Снежана шла пешком. Через мост, через промзону, вдоль гаражей, через переезд, где не горит ни один фонарь. Пятьдесят минут. Однажды в августе на переезде к ней увязались двое нетрезвых парней из гаражей. Ничего не случилось, она добежала до первых домов Сосновки, а парни отстали. Но дома она полчаса сидела в прихожей на табуретке и не могла снять кроссовки, так тряслись руки.

Через неделю Руслан пошёл к начальнику колонны и попросился с дневной тройки на вечерний девятый. На смену, которую в депо никто не любит: поздно, далеко, через промзону, и последний рейс заканчивается почти в полночь. Начальник удивился, но подписал. Желающих на неё не было три года.

— А он ведь рыбак, — сказала Снежана. — Был. По субботам всегда на реке, с пяти утра. Теперь какая рыбалка, он в субботу до часу ночи на линии. Он мне так и сказал тогда: рыба подождёт.

— А чего ж он диспетчеру не скажет? — спросила Тереза Павловна. — Что жену ждёт. По-человечески.

Снежана покачала головой.

— Так ещё хуже. Скажи он, что ждёт жену, его в тот же день с маршрута снимут. Это уже не пассажир, это личный извоз на служебном транспорте. Он узнавал. Пусть уж лучше думают, что ждёт пассажира.

Она помолчала и добавила тише:

— А он теперь как раз и не знает, что делать. У него две докладные. Третья будет выговор, а там и с девятого снимут. Во вторник с ним ревизор поедет, проверять. Мне сменщица обещала постараться пораньше, но вы же понимаете. Если её автобус опоздает, она тоже опоздает.

Из ванной донёсся металлический лязг и одно короткое слово, которое Руслан, видимо, сказал крану.

Тереза Павловна посмотрела на тонкое кольцо на столе. Потом на сумку с пирожками, которую так и держала на коленях.

— Пирожки вот, — сказала она. — С капустой. Это вам.

Ревизор

Во вторник ревизор сел в последний девятый на кольце в двадцать два тридцать восемь. Ипполит Маркович, худой, седой, в чёрном пальто до колен, с секундомером на шнурке поверх шарфа и с планшетом, к которому прищепкой были пристёгнуты бланки актов. Он прошёл в начало салона, встал у кабины и сказал Руслану, не здороваясь:

— Отправление по графику в сорок ноль-ноль. Я смотрю.

Руслан кивнул.

Салон был полный. Санитарки, повариха, охранник со стройки, парень в наушниках, супруги из кардиологии. Все уже знали, что сегодня с Кондыревым едет проверка, и все на всякий случай притихли. Тереза Павловна сидела у средней двери со своей сумкой на колёсиках и смотрела в окно, на тёмную аллею парка.

Диспетчер вышла из будки и встала рядом с остановкой, сложив руки на груди.

Двадцать два сорок. Ипполит Маркович щёлкнул секундомером.

В аллее никого не было.

Руслан сидел, положив руки на руль, и смотрел в правое зеркало. Тереза Павловна видела в стекле кабины его лицо. Обычное лицо, усы, очки на шнурке. Только пальцы на руле побелели.

Двадцать два сорок и тридцать секунд. В аллее никого.

Руслан вздохнул, протянул руку и нажал кнопку дверей.

Двери с шипением поехали навстречу друг другу. И в этот момент Тереза Павловна встала. Быстрее, чем вставала за последние десять лет. Подхватила сумку на колёсиках, в два шага оказалась у передней двери и поставила сумку прямо в проём.

Двери ударились о сумку и разъехались обратно.

— Гражданка! — сказал Ипполит Маркович. — Вы что делаете?

— Стою, — сказала Тереза Павловна. — Пишите в акт: пассажир задержал отправление. Фамилия Пантюхина. Тереза Павловна. Мне выговор не дадут, я на пенсии.

— Вы задерживаете двадцать человек!

Тереза Павловна повернулась к салону. В салоне было тихо. Парень снял наушники совсем.

— Двадцать человек, — сказала она громко, тем голосом, каким тридцать лет разговаривала на заводских собраниях. — Двадцать человек два месяца ворчат, что водитель медсестричку на кольце ждёт. И я ворчала громче всех. Так вот, граждане. Это жена его. Жена. Тридцать один год как жена. Он ради неё с дневной смены ушёл на эту, которую никто не берёт, чтобы она ночью пешком через промзону не ходила. Рыбалку свою бросил. А мы ему две минуты жалеем.

Никто ничего не сказал. Повариха прижала ладонь ко рту. Охранник со стройки медленно снял шапку, будто зашёл в помещение. Ипполит Маркович посмотрел на Терезу Павловну, потом на Руслана, потом на секундомер.

И тут из аллеи выбежала Снежана. Тёмно-синий пуховик, шапка набок, сумка на плече. Бежала она так, как бегают люди, которые уже не надеются успеть. Увидела открытые двери и сбавила шаг, не веря.

Двадцать два сорок две и десять секунд.

Тереза Павловна убрала сумку из проёма и посторонилась. Снежана влетела в переднюю дверь, сказала «спасибо» сразу всем и села на своё место, за спиной водителя. Сняла перчатки. Расстегнула нагрудный карман пуховика и достала оттуда тонкое золотое кольцо.

Весь троллейбус смотрел, как она надевает его на палец.

Двери закрылись. Девятый тронулся с кольца и выкатился на проспект. Руслан, не оборачиваясь, протянул в окошко кабины белую крышку от термоса с чаем. Снежана взяла её двумя руками.

— Спасибо, Русь, — сказала она тихо. Но в салоне было так тихо, что услышали все.

Ипполит Маркович долго писал что-то в своём планшете. Потом повернулся к салону.

— Граждане пассажиры, — сказал он сухо, как объявляют остановки. — Задержка отправления составила две минуты десять секунд. Если кто-то из вас хочет подать жалобу на водителя, прошу подойти ко мне и расписаться в акте как свидетель.

Он подождал.

Никто не встал. Парень в наушниках отвернулся к окну. Пожилой супруг из кардиологии взял жену за руку. Повариха полезла в сумку за телефоном, просто чтобы чем-то занять руки.

Ипполит Маркович подождал ещё немного, до самого моста. Потом что-то дописал, отстегнул бланк от прищепки, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман пальто.

На остановке «Мост» он вышел, не попрощавшись.

Каждый вечер в двадцать два сорок

Третьей докладной так и не было. Что Ипполит Маркович написал в акте, Руслан не узнал. В депо его никто не вызывал. Через неделю диспетчер в будке, ставя ему в путевой лист время, сказала, не поднимая глаз:

— Сорок две, Кондырев. Как обычно.

И больше про это не говорила. Только Тереза Павловна заметила, что теперь, в двадцать два сорок, диспетчер смотрит не на часы, а в окно своей будки, на тёмную аллею парка.

Последний девятый так и уходит с кольца в двадцать два сорок две. Иногда в сорок одну, если ночная сестра успевает раньше. Иногда в сорок три. Пассажиры больше не кричат «поехали». Парень в наушниках, когда двери не закрываются в положенное время, говорит в пустоту: «Ждём, сейчас прибежит». И кто-нибудь из салона обязательно отвечает: «Вон бежит».

Тереза Павловна теперь садится не у средней двери, а впереди, на двойное сиденье через проход от Снежаны. Они разговаривают про рассаду, про внуков, про цены на капусту. Каждую пятницу Тереза Павловна откладывает из киоска два пирожка с вишней и, когда троллейбус выезжает на проспект, передаёт их Снежане. А Снежана, не оборачиваясь, протягивает один в окошко кабины.

Каждый вечер, садясь на своё место, Снежана расстёгивает нагрудный карман и надевает кольцо. Тереза Павловна теперь смотрит на это не таясь.

«Крем, — думает она каждый раз. — Тридцать четыре года в кадрах. А разглядела крем».

История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.

ReadMe -  у нас все самое интересное.