Шесть склянок
В первый понедельник сентября, ровно в семь утра, в прихожей двухкомнатной квартиры на пятом этаже шесть раз ударил колокол.
Светлана подскочила на кровати. Спросонья она решила, что это пожарная сигнализация, потом что звонят в дверь, потом что ей приснилось. Звук был медный, плотный, он ещё дрожал в стёклах серванта. Она нащупала тапки и вышла в коридор.
Вадим стоял у зеркала в тельняшке и выглаженных брюках. Над обувной полкой, где тридцать лет висел календарь с котятами, теперь была привинчена латунная скоба, а на ней маленький колокол с плетёным шнурком. Вадим держал шнурок двумя пальцами, как держат чайную ложку.
— Шесть склянок, — сообщил он. — Подъём, старпом. Завтрак в семь тридцать, камбуз мой.
— Вадик, — сказала Светлана, — у меня отпуск.
— Отпуск, — согласился Вадим. — А распорядок есть распорядок.
Колокол ему подарил экипаж. Тридцать лет Вадим Глыбин ходил боцманом на сухогрузах: Роттердам, Сантос, Сингапур, Новороссийск и обратно. Контракт на четыре месяца, на пять, однажды на семь, когда в Бразилии сломался кран и судно застряло на рейде. Дома он бывал по два, по три месяца между рейсами. В шестьдесят один год, в конце августа, он списался на берег насовсем, и на прощание старпом с «Онежского берега» вручил ему рынду со старого вельбота. Маленькую, отдраенную до солнечного блеска, на шнурке боцманского плетения.
— Будешь дома склянки бить, — сказал тогда старпом, и вся кают-компания засмеялась.
Вадим не засмеялся. Он отнёсся к подарку серьёзно.
Светлане было пятьдесят восемь. Тридцать лет она прожила с мужем, которого видела по полгода, и за эти тридцать лет у неё сложилась своя жизнь, тихая и ровная, как хорошо подогнанная дверь. Она работала товароведом в хозяйственном магазине на Заводской, принимала гвозди, краску, вёдра и садовые шланги, знала наизусть, сколько стоит рулон рубероида. Кухня была её. Суббота была её: в субботу она спала до десяти, потом пила кофе с сырниками у окна и смотрела, как во дворе выгуливают собак. В девять вечера шёл сериал. В одиннадцать она ложилась.
Каждый раз, когда Вадим уезжал, она плакала в такси по дороге из аэропорта. Каждый раз, когда возвращался, пекла пирог с капустой и звала соседей. Его месяцы дома были праздниками: дача, ремонт крана, поездка к дочери, рыбалка, гости. Праздник не успевал надоесть. Через два месяца муж снова собирал сумку.
На пенсию его она ждала, как ждут лета. Даже взяла две недели отпуска, чтобы первые дни побыть вместе по-человечески, не на бегу.
Первый день по-человечески начался с шести склянок.
Камбуз, гальюн и шаровая краска
К концу первой недели на холодильнике появилось расписание. Распечатанное на принтере в соседнем копицентре, в прозрачном файле, приклеенном скотчем по углам. Называлось оно «Вахтенное расписание экипажа кв. 47».
Подъём в семь, шесть склянок. Завтрак в семь тридцать. Приборка с восьми до девяти. Обед в двенадцать, восемь склянок. Вечерний чай в восемнадцать. Обход в двадцать два, «задраить иллюминаторы». Отбой в двадцать три. Вахта у плиты: понедельник, среда, пятница боцман, вторник и четверг старпом, выходные по договорённости.
— Вадик, какой старпом, — сказала Светлана, читая. — Я тридцать лет сама готовлю каждый день.
— Вот, — сказал Вадим. — А теперь по графику. Чтоб без перегрузки.
В его вахты на обед были макароны по-флотски. В понедельник, в среду и в пятницу. Порции он раскладывал половником одного размера и следил, чтобы фарш лёг ровно. Получалось вкусно, Светлана признавала. Но к третьей пятнице она смотреть на макароны уже не могла.
Кухня стала камбузом. Пол стал палубой, и мыть его полагалось не «пол», а «палубу», от переборки к выходу, с отжимом тряпки в сторону от себя. Туалет стал гальюном. Кладовка превратилась в шхеру. Банки с крупами Вадим расставил по росту и подписал фломастером на малярном скотче: «гречка», «рис», «перловка», «соль, не трогать». Её пакеты с пакетами, которые она годами складывала в один большой пакет на дверце, были перевязаны морскими узлами, и развязать их Светлана не смогла даже ножницами, пришлось резать.
В середине сентября Вадим выкрасил балконные перила и трубы в ванной в серый цвет.
— Это шаровая, — объяснил он с гордостью. — Флотская. Не облезет никогда. Я её у тебя в магазине взял, три банки, по накладной, всё честно.
Светлана посмотрела на серую трубу полотенцесушителя. Труба была ровная, без единого подтёка. Ванная стала похожа на машинное отделение.
Каждый вечер в десять Вадим проходил по квартире с фонариком. Проверял форточки, газ, утюг, краны. Иногда стучал костяшкой пальца по батарее, прислушивался. Потом докладывал, стоя в дверях спальни:
— Иллюминаторы задраены, газ перекрыт, течи нет. Отбой через час.
— Вадик, ты сейчас кому это говоришь? — спросила однажды Светлана из-под одеяла.
Вадим подумал.
— Вахтенному журналу, — сказал он и ушёл.
Соседка снизу, бывшая учительница, позвонила в дверь в воскресенье в пять минут восьмого.
— Светочка, — сказала она шёпотом, хотя шептать было уже поздно, — у вас там что, церковь открыли?
Светлана извинилась. Вадим извиняться не стал. Он перевесил колокол с наружной стены прихожей на внутреннюю и обмотал скобу войлоком. Звон стал глуше, но точнее.
Дочь Влада звонила из Екатеринбурга по вечерам и смеялась.
— Мам, ну он тридцать лет так жил. Дай ему время. Он оттает.
— Он не оттаивает, Владочка. Он красит.
— Купите ему собаку. Пусть ей вахты назначает.
— Собаке он назначит, — сказала Светлана. — А гулять с ней буду я. По графику.
Аврал
Хуже всего были субботы.
В субботу в восемь утра колокол бил восемь склянок, и Вадим объявлял из коридора голосом, которым когда-то перекрывал ветер на баке:
— Аврал! Большая приборка! Всем наверх!
«Всем» означало Светлану. Наверх означало вставать. Свою единственную субботу, ради которой она пять дней подряд принимала гвозди и шланги, Светлана теперь начинала с ведра.
Вадим выносил на балкон одеяла и подушки, «на просушку». Двигал шкаф, потому что за шкафом «никто тридцать лет не смотрел». Мыл потолки. Снимал люстру и отмачивал плафоны в тазу. Драил дверные ручки пастой ГОИ, до зеркального блеска. Боцман называл это «медяшкой» и считал главным делом приборки: медь на судне блестит, значит, на судне порядок.
— Света, ручки! — кричал он из ванной. — Ты посмотри, какие ручки!
Ручки и правда сияли. В них можно было смотреться, если было на что.
В третью субботу Светлана сделала то, чего сама от себя не ожидала. В пятницу вечером, пока Вадим проводил обход, она сняла колокол со скобы, завернула в махровое полотенце и закопала в корзину с бельём, под мужские носки.
Утром в восемь было тихо. Светлана лежала с закрытыми глазами и слушала тишину, как слушают хорошую музыку. В восемь ноль две в коридоре послышались шаги. В восемь ноль четыре над её ухом ударили восемь склянок, отчётливо и с укоризной.
— Боцман на судне знает, где каждая гайка, — сказал Вадим, стоя в дверях с колоколом в руке. — Аврал, старпом.

В четвёртую субботу, в начале ноября, Вадим добрался до её шкафа.
Светлана пришла из ванной и остановилась. Все её платья, блузки и юбки исчезли с плечиков. Вместо них на полках лежали аккуратные тугие рулоны, плотные, одинаковые, как сосиски в упаковке. Блузка в мелкий цветочек, которую она надевала на юбилей магазина. Голубое платье, купленное к Владиной свадьбе. Серый костюм. Всё было скатано по-флотски, ровными рядами, по цвету, от светлого к тёмному.
— Так в рундук в два раза больше входит, — объяснил Вадим. — И не мнётся. Почти.
Светлана ничего не ответила. Она вышла в коридор и села на табуретку под зеркалом, прямо под колоколом. Посидела. Потом сказала, не повышая голоса:
— Вадик, я так не могу.
Вадим вышел из спальни с рулоном голубого платья в руке.
— Я тридцать лет ждала, когда ты вернёшься насовсем, — сказала Светлана. — Каждый раз в такси ревела. Думала: вот выйдет на пенсию, будем вместе чай пить, ходить в парк, на дачу ездить без спешки. А вернулся не муж. Вернулся боцман. А я не матрос, Вадик. Я не умею по склянкам.
Вадим постоял, держа платье. Положил его на тумбочку, осторожно, как кладут что-то хрупкое. Ушёл на балкон и закрыл за собой дверь.
В воскресенье колокол молчал.
Без вахты
Сначала Светлана обрадовалась. Утром она проснулась в половине десятого сама, без звона, и долго лежала, глядя в потолок. Вадим не объявил подъём ни в понедельник, ни во вторник. Расписание на холодильнике провисело ещё два дня, потом исчезло. Перловка и гречка остались подписанными, но больше их никто не переставлял.
К концу недели Светлане стало страшно.
Вадим сидел у окна. Утром, днём, вечером. Он смотрел во двор, где ничего не происходило: мусоровоз, мамы с колясками, дворник с метлой. Ел то, что она ставила, и говорил «спасибо». В три часа дня ложился и спал до ужина, чего не делал никогда в жизни, даже после семимесячного рейса. Тельняшку снял и надел обычную клетчатую рубашку. Рубашка висела на нём, как на вешалке.
Однажды вечером Светлана нашла его в прихожей. Он стоял перед колоколом и протирал его рукавом. Не звонил, просто протирал.
Это было хуже склянок в семь утра. Склянки хотя бы были живые.
В субботу Светлана позвонила Феликсу. Феликс Анатольевич Ширшов был стармехом на том же «Онежском береге», ходил с Вадимом двенадцать лет и списался на берег на четыре года раньше. Жил под Самарой, разводил на даче пчёл и, по слухам, назвал каждый улей в честь судна, на котором работал.
Феликс выслушал всё: про склянки, про шаровую краску, про платья рулонами и про то, что теперь Вадим сидит у окна. Сначала он смеялся так, что Светлана отодвинула трубку от уха. Потом замолчал.
— Света, — сказал он. — Я первый год жене каждое утро в шесть докладывал обстановку. Температура за бортом, давление, ветер. Она меня чуть не выгнала. Слушай меня. Моряку на берегу нужны три вещи. Вахта, команда и вода под ногами. Убери одно, и он начинает строить того, кто рядом. Убери всё, и он гаснет. Ты сейчас видишь, как он гаснет.
— А где я ему воду возьму? — спросила Светлана. — До ближайшего моря тысяча километров.
— Ну, — сказал Феликс, — вода у вас есть. Река-то широкая.
— И что, мне его в речники отдать? Он шестьдесят один год, кто его возьмёт?
— Ищи, — сказал Феликс. — Ты товаровед. Ты всё найдёшь.
Двенадцать пешен
Нашлось само, через неделю, в её же магазине.
Был вторник, середина ноября, первый мороз. В хозмаг на Заводской вошла крупная женщина в оранжевом сигнальном жилете поверх пуховика и в шапке-ушанке, сдвинутой на затылок. Она положила на прилавок мятый список и сказала, не здороваясь:
— Пешни есть? Двенадцать штук. Верёвка капроновая, тридцать метров. Фонари налобные, шесть. Плёнка, рулон. И лопаты для снега, сколько есть.
Светлана пошла на склад за пешнями. Пешни были, восемь штук, остальные пообещали с завоза. Пока кассирша пробивала чек, женщина в жилете разговорилась. Звали её Эвелина Рашидовна, она работала мастером затона в речном порту.
— Флот на отстой встал, — сказала она кассирше, хотя кассирша не спрашивала. — Тридцать два судна во льду, три теплохода пассажирских, остальное буксиры да баржи. А вахтенных нет. Двое стариков на весь затон, у одного давление, у другого внуки. Молодые не идут. Кому охота неделю жить на борту за городом, лёд вокруг корпусов окалывать, по ночам обход делать, журнал вести, склянки бить. Кому это надо?
Светлана уронила на прилавок пачку накладных.
Эвелина Рашидовна посмотрела на неё. Кассирша посмотрела на неё. Светлана подняла накладные и аккуратно выровняла их по краю прилавка, хотя руки у неё не очень слушались.
— Склянки? — переспросила она. — Есть один.
Затон
В воскресенье Светлана сказала мужу, что едет к подруге на другой конец города, и села на пригородный автобус до Затонного посёлка.
Ехали сорок минут. За окном тянулись заснеженные огороды, гаражи, бетонный забор судоремонтного завода. На конечной Светлана вышла, повернула за котельную и остановилась.
Затон лежал внизу, под откосом. Широкая заводь реки, отгороженная от русла длинной песчаной косой, уже схватилась льдом. Во льду стояли суда. Рыжие буксиры, тупоносые баржи, плавкран, похожий на огромную цаплю, а дальше, у самой косы, три белых пассажирских теплохода, высоких, в три палубы, с тёмными иллюминаторами. Летом на таких возили туристов по реке, с музыкой и шведским столом. Сейчас они стояли вмёрзшие, тихие, с инеем на леерах, будто их поставили сюда до весны и забыли.
Эвелина Рашидовна встретила её у будки на спуске и повела по деревянным мосткам прямо по льду.
— Вот, смотрите, — сказала она, остановившись у борта ближнего теплохода. — Видите, лёд к корпусу прихватило? Его надо окалывать. Вокруг каждого судна майна должна быть, полоса открытой воды, иначе лёд давит, обшивку мнёт. А у меня майны через день рубят, и то не везде. В машинных отделениях обогреватели стоят, их проверять надо, а то разморозим системы, весной не запустимся. Журнал пишут через раз. Неделю назад один вахтенный уснул, и на «Ветлуге» лопнула труба. Вот такая у меня команда.
— А кто вам нужен? — спросила Светлана.
— Боцман мне нужен, — сказала Эвелина Рашидовна. — Настоящий. Чтобы он этих моих дедов в узел завязал, и чтобы они ещё спасибо сказали. Неделя на борту, неделя дома. Каюта тёплая, плитка, душ. Платим немного, но платим. А вы что, предлагаете кого-то?
— Мужа, — сказала Светлана.
Эвелина Рашидовна прищурилась.
— Мужа сплавить хотите? — спросила она без улыбки.
Светлана посмотрела на белый теплоход во льду, на заиндевевшие перила, на ржавый подтёк у ватерлинии.
— Вернуть, — сказала она.
Эвелина Рашидовна помолчала. Потом кивнула, будто подписала накладную.
— Как его звать?
— Глыбин Вадим Ефимович. Тридцать лет боцманом на сухогрузах. Только у меня просьба. Не говорите ему, что это я. Позвоните сами. Скажите, по рекомендации. Чьей, не говорите. Он гордый. Если узнает, что жена его пристроила, как кота на передержку, он не поедет.
— Не скажу, — пообещала Эвелина Рашидовна. — Я сама замужем. Понимаю.
Звонок
Телефон зазвонил в среду, в половине одиннадцатого утра. Вадим взял трубку в прихожей, и Светлана, которая в этот день взяла отгул «по хозяйству», услышала из кухни, как изменился его голос.
— Глыбин слушает, — сказал Вадим. Помолчал. — Так. Так точно. Сколько единиц? Тридцать два? — Пауза. — Лёд какой толщины? Майны рубите? — Пауза подлиннее. — Понятно. Посмотреть можно. Завтра буду.
Он вошёл на кухню и сел за стол. Взял чашку, поставил обратно.
— Тут из порта звонили, — сказал он небрежно, как говорят о погоде. — Затон у них. Флот на отстое, вахту держать некому. Говорят, меня порекомендовали.
— Кто? — спросила Светлана и отвернулась к плите.
— Не говорят. Видать, кто-то из пароходства вспомнил. Я ж там тридцать лет на хорошем счету. — Вадим побарабанил пальцами по столу. — Поеду посмотрю. Просто посмотрю. Если там бардак, я, конечно, не возьмусь.
Он поехал на следующий день в семь утра. Сам встал, без колокола. Надел тельняшку, сверху свитер с горлом и старый бушлат, который тридцать лет висел в шкафу «на всякий случай».
Вернулся в девять вечера. Щёки красные от мороза, пахнет соляркой и печной сажей, глаза блестят. С порога, не разуваясь, начал рассказывать.
— Света, там бардак. Ты не представляешь какой. Лёд к корпусам прихватило, у «Ветлуги» на скуле уже вмятина пошла. Майны рубят как попало, кое-где вообще не рубят. В машинном на одном буксире иней на трубах. Два деда на весь затон, один бывший моторист, другой шкипер с баржи, хорошие мужики, но распустились. Журнал за неделю пустой. Склянки никто не бьёт, представляешь? Я их спрашиваю: а время вы как отмечаете? А они мне: по телефону смотрим.
Он засмеялся, впервые за две недели.
— Ты возьмёшься? — спросила Светлана.
— Возьмусь, — сказал Вадим. — Куда они без меня. Неделя там, неделя дома. Ты как, справишься тут одна?
Светлана сказала, что постарается.
Неделя через неделю
Первую вахту Вадим заступил в последнюю неделю ноября. Взял с собой колокол.
Эвелина Рашидовна позвонила Светлане на четвёртый день, вечером, когда та закрывала магазин.
— Ваш боцман мне весь затон построил, — сказала она без предисловий. — Майны вокруг всех тридцати двух единиц, ровные, как по линейке. В машинных плюс двенадцать. Журнал заполнен, почерк как в букваре. Деды мои бреются каждое утро. Каждое утро, Светлана! Один мне сегодня сказал: «Рашидовна, я с ним как в армию вернулся, и мне нравится». Колокол он повесил на «Ветлуге», в рубке. Склянки слышно до самой котельной. Мужики из котельной теперь по ним обедать ходят.
Светлана засмеялась так, что выронила ключи в снег.
Дома тем временем стало тихо. В первую неделю одна она выспалась за все два месяца. Ходила по квартире в халате, пила кофе когда хотела, ела не макароны. Смотрела сериал и не слышала в десять вечера доклада про задраенные иллюминаторы.
Вадим вернулся со вахты в субботу днём, и это был другой человек. Спокойный, тёплый, немного усталый, как после хорошей работы. Обнял её в прихожей, долго не отпускал. Колокол он оставил на «Ветлуге».
— Дома я не на вахте, — сказал он, когда Светлана спросила. — Дома я в отпуске. Как раньше, между рейсами.
Эту неделю он спал до восьми. Варил ей кофе. Спрашивал, как в магазине, и слушал ответ. Сходил с ней в кино на дневной сеанс, в будний день, когда зал пустой. Починил кран в ванной, который подтекал с весны, и не стал его красить шаровой. Вечером смотрел с ней сериал и через полчаса уснул у неё на плече. Кухню он ни разу не назвал камбузом.
Влада позвонила в пятницу.
— Мам, что ты с ним сделала? Он мне сегодня полчаса рассказывал, как они лёд вокруг теплохода рубят. Голос как у пацана.
— Ничего я не делала, — сказала Светлана. — Его порт позвал. По рекомендации.
Восемь склянок
Во вторую его вахту случилось странное.
В субботу Светлана проснулась в семь утра. Сама. Полежала, послушала. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне и где-то за стеной у соседей бормотало радио. Она закрыла глаза и попробовала уснуть, как спала по субботам тридцать лет. Не получилось. Она повернулась на другой бок. Посмотрела на часы: семь двадцать. Семь сорок.
В восемь она встала, вышла в коридор и посмотрела на пустую латунную скобу над обувной полкой. Постояла. Потом взяла с полки ложку для обуви, длинную, металлическую, и восемь раз стукнула ею по скобе. Звук получился жалкий, жестяной. Совсем не тот.
Светлана рассмеялась одна в пустом коридоре. А потом устроила аврал. Вынесла на балкон подушки, помыла окна, надраила дверные ручки пастой ГОИ так, что в них отразилась люстра. Напекла пирогов с капустой, налила в термос чаю и поехала на автобусе в Затонный посёлок.
Она пришла к спуску ровно к полудню. Внизу, на льду, у белых бортов работали трое. Двое в оранжевых жилетах окалывали лёд пешнями вдоль корпуса «Ветлуги», ровно, шаг в шаг. Третий, в бушлате и шапке, стоял на палубе и показывал рукой, где рубить. Над затоном висел морозный пар из трубы котельной.
Потом третий поднял голову, посмотрел на часы и ушёл в рубку. И над всем затоном, над вмёрзшими буксирами и баржами, над косой и над рекой, поплыл медный звон. Раз-два. Раз-два. Раз-два. Раз-два. Восемь склянок. Полдень.
Светлана стояла на откосе с сумкой пирогов и считала. Двое внизу воткнули пешни в лёд и пошли к трапу обедать.
Вадим увидел её, когда вышел из рубки. Остановился на палубе. Потом выпрямился и отдал ей честь, по-флотски, ладонью к виску.
Пироги ели в кают-компании «Ветлуги», за столом с бархатными стульями, на которых летом сидели туристы. Бывший моторист съел четыре и сказал, что такие пекла его мать. Шкипер с баржи молчал и подкладывал Светлане сахар. Когда деды ушли на обход, Вадим налил ей чаю из термоса и сказал, глядя в чашку:
— Я знаю, что это ты.
Светлана поставила пирог обратно на тарелку.
— Эвелина на второй день проговорилась, — сказал Вадим. — Говорит: «Пешни я у вашей жены в магазине брала. Она мне про вас такое рассказала, что я сразу поняла: этот мне нужен». — Он помолчал. — Шаровую краску для «Ветлуги» она теперь тоже у тебя покупает, кстати.
— И что ж ты молчал? — тихо спросила Светлана.
Вадим поднял на неё глаза.
— А что говорить, Света, — сказал он. — На судне каждый за своё отвечает. Боцман за палубу. Стармех за машину. А за курс отвечает старпом. Ты курс правильно проложила. Я тебе за это два месяца жизни должен. Те два, когда я тебя склянками будил.
Четыре склянки
С тех пор в квартире на пятом этаже действует новое расписание. Оно не висит на холодильнике, его просто все знают.
Неделю Вадим стоит вахту в затоне. Неделю живёт дома, в отпуске. Весной, когда лёд сойдёт и флот уйдёт в навигацию, Эвелина Рашидовна обещала перевести его на «Ветлугу» вахтенным у причала, а там видно будет.
На складе порта Эвелина Рашидовна нашла для «Ветлуги» списанную рынду со старого буксира, и в рубке теперь звонит своя. А подарок экипажа под Новый год вернулся домой, на латунную скобу над обувной полкой, обмотанную войлоком. Вадим привинтил его и объявил, что дома склянки теперь бьют один раз в неделю: в субботу, в десять утра, ни минутой раньше.
Бьёт их Светлана. Четыре склянки. Это значит: подъём, боцман, кофе готов, сырники на столе.
Вадим лежит в это время в постели, считает удары и улыбается в потолок. Соседка снизу больше не жалуется. В десять утра в субботу, сказала она, звонить можно хоть в Царь-колокол.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.






