Отопление в доме дали в первую пятницу октября. Трубы два дня стучали и булькали, будто кто-то внутри перекатывал камушки, а потом батареи нагрелись так, что на них стало можно сушить всё подряд. И весь дом начал сушить.
Дом был старый, трёхэтажный, на один подъезд и девять квартир. Жёлтая штукатурка, деревянные перила, отполированные ладонями до блеска, и широкие подоконники на лестнице, на которых летом спали коты, а зимой лежали чьи-то варежки. Во дворе стоял ряд дощатых сараев с висячими замками. Жильцы знали друг друга по шагам: кто шаркает, кто бежит через ступеньку, кто останавливается на каждой площадке отдышаться.
Первым неладное заметил Гоша со второго этажа, электрик из домоуправления. В воскресенье вечером он собирался на смену, полез на батарею за носками и снял один. Серый, шерстяной, с белой полоской на резинке. Второго не было.
— Жанна, — крикнул он в сторону кухни. — Ты мой носок не брала?
— Конечно, брала, — ответила жена, не отрываясь от телевизора. — Ношу один на двоих с подружкой.
Жанна работала парикмахером в салоне на углу и за двенадцать лет брака научилась отвечать мужу так, чтобы он сам слышал, какую глупость спросил. Гоша надел разные носки и ушёл.
Через три дня история повторилась. Потом ещё раз. Носки исчезали странно, по одному из пары: синий из синей пары, полосатый из полосатой. Вторые оставались висеть на батарее, тёплые и одинокие.
— Ты их, наверное, выкидываешь, — сказала Жанна в субботу, разглядывая растущую горку непарных носков на стуле. — Чтобы я новые купила.
— Я? — обиделся Гоша. — Это ты их стираешь. Может, машинка жуёт.
— Машинка жуёт только твои?
На это ответить было нечего, и Гоша пошёл курить на лестницу.
На лестнице он встретил новую жиличку из пятой квартиры, напротив. Она въехала в сентябре, в самый дождь. Звали её Соня, лет тридцати, невысокая, с короткой стрижкой и вечно припорошёнными мукой рукавами куртки. Соня работала пекарем в булочной у вокзала и уходила из дома в половине пятого утра, когда даже дворник ещё спал. Возвращалась к двум. Соседи слышали только, как в темноте тихо щёлкает её замок и стучат по ступенькам кроссовки.
В день переезда Константин Палыч с первого этажа помогал ей заносить вещи. Вещей было немного: диван, коробки с книгами, стиральная машина и большая проволочная клетка в два этажа, накрытая клетчатым пледом. Клетку Соня несла сама и никому не дала.
— Попугай? — спросил тогда Константин Палыч.
— Нет, — улыбнулась Соня. — Не бойтесь, он тихий. Спит почти весь день. Вы его даже не услышите.
Константин Палыч решил, что кошка. Кошек в доме любили.
Константин Палыч сорок лет водил трамвай по одиннадцатому маршруту и вставал в пять утра, хотя на пенсии был уже седьмой год. Привычка. Он заваривал чай в гранёном стакане с подстаканником, садился у окна и смотрел, как просыпается двор. Сначала гаснет фонарь у сараев. Потом выходит дворник. Потом в пятой квартире щёлкает замок, и по лестнице сбегает Соня с рюкзаком.
Вторая пропажа случилась на третьем этаже. Мария Сергеевна, бывшая учительница музыки, восемьдесят один год, вышла утром в прихожую и не нашла левый тапок. Тапки были войлочные, бордовые, с пушистым помпоном. Правый стоял на коврике у двери, как часовой. Левого не было ни под вешалкой, ни под тумбочкой, ни в ванной.
Мария Сергеевна искала его полдня. Потом надела старые туфли без задников и позвонила дочери.
— Мама, ты его куда-то сунула и забыла, — сказала дочь в трубку.
— Я, может, и старая, — ответила Мария Сергеевна, — но тапок в холодильник ещё не кладу. Я проверила.
Третьим пострадал Ваня с третьего этажа. Ваня был курьером, развозил на велосипеде заказы из ресторанов и в любую погоду ездил в толстых флисовых перчатках. Мокрые перчатки он вешал сушиться на батарею на лестничной площадке между вторым и третьим этажом, потому что дома их было негде положить: однокомнатная квартира, велосипед в коридоре. Утром перчатка висела одна. Правая. Левая исчезла.
— Дядь Кость, вы мою перчатку не видели? — спросил Ваня, сбегая вниз с велосипедом на плече.
— Не видел, — сказал Константин Палыч. — А зачем она мне одна?
— Вот и я думаю, зачем она кому-то одна, — сказал Ваня и уехал без перчатки.
К середине месяца пропажи сложились в список. Жанна, которая любила порядок, завела в общем чате дома тему и назвала её «Бюро находок». Чат вообще-то был создан для объявлений про воду и про уборку снега, и последние полгода в нём обсуждали только, кто паркуется на газоне. Теперь он ожил.
«У меня пропала губка для посуды, — написала Жанна. — Новая, жёлтая, лежала на краю ванны. Вечером была, утром нет. Губка! Кому нужна губка?»
«Пять носков за две недели, — дописал Гоша. — Все левые. Или все правые. Я не знаю, где у носка лево».
«Тапок. Бордовый. С помпоном. Левый», — коротко написала Мария Сергеевна. Она печатала одним пальцем и каждое сообщение отправляла минут по пять.
«Перчатка флисовая, чёрная, левая, — написал Ваня. — Висела на батарее на лестнице».
Соня наутро поставила под всем этим смеющийся смайлик и ничего не написала. Вечером, когда шла переписка, она уже спала: в восемь вечера у пекарей глубокая ночь.
Первые дни все шутили. Гоша предложил объявить конкурс на лучшую версию. Жанна выдвинула теорию, что в доме завёлся одноногий вор, поэтому ему и нужно всё по одному. Ваня ответил, что одноногому не нужна перчатка на левую руку, и спор ушёл в сторону. Мария Сергеевна написала, что в старых домах живёт домовой и что её бабушка в таких случаях говорила: «Домовой, домовой, поиграй и отдай». Над этим посмеялись, но потом Жанна призналась, что на всякий случай сказала эту фразу в ванной. Губка не вернулась.
А потом пропали ключи Константина Палыча.
Связка лежала у него в прихожей на нижней полке для обуви, в блюдечке, слева от двери, где лежала всю жизнь. Три ключа: от квартиры, от почтового ящика и большой, с длинной бородкой, от сарая. На кольце болталась латунная рыбка размером с половину ладони, блестящая, с выгравированной чешуёй. Рыбку внук привёз из Калининграда, когда ему было десять. Сейчас внуку было двадцать шесть, а рыбка всё висела.
Константин Палыч обнаружил пропажу в субботу, когда собрался в сарай за картошкой. Блюдечко было пустое.
Сначала он долго стоял в прихожей и смотрел на блюдечко. Потом проверил карманы всех курток. Потом заглянул под тумбочку, под коврик, в ботинки. Ключ от квартиры у него был запасной, у дочери. Ключ от почтового ящика можно было сделать новый. Но ключ от сарая был один, и замок на сарае висел амбарный, старый, ещё отцовский.
Картошку в тот день он взял у Жанны. Жанна отсыпала ему полведра и спросила, как бы между прочим:
— Константин Палыч, а дверь вы на ночь запираете?
— Запираю, — сказал он. — Всегда.
— И ключи внутри лежали?
— Внутри.
Жанна помолчала и посмотрела на потолок. Константин Палыч проследил за её взглядом. Над ними был третий этаж.
С ключами шутки в доме кончились.
Никто ничего не говорил вслух. Но Константин Палыч вдруг стал замечать, во сколько возвращается Ваня. Ваня возвращался поздно, в одиннадцать, в двенадцать, иногда в час ночи, и тащил велосипед по лестнице, стукаясь колесом о перила. «Курьер, — думал Константин Палыч, сидя в темноте у окна. — Весь день по чужим подъездам. Мало ли что». Думал и сам себе становился противен.
Ваня, в свою очередь, обратил внимание, что дядя Костя встаёт в пять утра и первым ходит по лестнице, когда весь дом спит. «А ключи-то, может, и не пропадали, — думал Ваня, пристёгивая велосипед. — Может, сам и спрятал. Чтобы на нас подумали». Думал и тоже злился на себя.
Жанна подозревала мужа. Не всерьёз, а так, по привычке. Гоша подозревал Жанну, потому что губка была её, и это выглядело уж слишком удобно. Мария Сергеевна подозревала домового, но на всякий случай стала закрывать дверь на цепочку даже днём. Здоровались все по-прежнему. Только чуть дольше, чем надо, смотрели друг другу в лицо.
Гоша предложил в чате решить вопрос научно.
«Насыплем на ночь муки на площадках, — написал он. — Как в детективе. Утром посмотрим, чьи следы».
«А мыть потом кто будет?» — спросила Мария Сергеевна. Через пять минут.
«И мука сейчас по девяносто рублей», — добавила Жанна.
Идею похоронили. Соня утром снова поставила смайлик, но уже не смеющийся, а задумчивый.
Константин Палыч решил разобраться сам. Он рассуждал как водитель трамвая: если на маршруте что-то стучит, надо не гадать, а прокатиться и послушать. Пропажи случались ночью или рано утром. Значит, надо сидеть ночью и рано утром. Ночью он спать любил, а вот утро у него и так было свободное.
В понедельник он поставил в прихожей табуретку прямо у двери. Дверь приоткрыл на ширину ладони, свет не включал. Налил чаю в стакан с подстаканником, накрыл ноги старым пледом и стал смотреть в щель на тёмную лестницу.
В половине пятого наверху щёлкнул замок пятой квартиры. По ступенькам простучали кроссовки, Соня пробежала мимо его двери, хлопнула подъездная дверь. Дальше было тихо. Гудели трубы. Где-то на третьем этаже включилась и выключилась вода. За окном фонарь у сараев светил жёлтым, и свет этот падал на лестницу узкой полосой.
К пяти он начал задрёмывать. Чай остыл.
В пять двадцать сверху что-то тихо звякнуло.
Константин Палыч открыл глаза. Звук был лёгкий, металлический, как будто по деревянной ступеньке протащили ложку. Потом ещё раз. Потом шорох, мягкий, неровный, с остановками. Шорох спускался по лестнице со второго этажа на первый.
Он затаил дыхание. В полосе фонарного света на площадке что-то появилось.
Сначала Константин Палыч увидел ложку. Обычную чайную ложку, она блеснула в жёлтом свете и сама собой поползла по площадке, позвякивая о доски пола. Потом он разглядел, что ложку кто-то несёт. Кто-то низкий, длинный, гибкий, похожий на меховой рукав от шубы, у которого вдруг выросли лапы. Существо шло странно: выгибало спину горбом, подтягивало зад, снова вытягивалось. Хвост пушистый. Морда светлая, а поперёк глаз тёмная полоса, как будто кто-то надел маленькую повязку.
«Крыса, — подумал Константин Палыч, и у него похолодели ноги под пледом. — Нет. Хвост не тот. Кошка? Длинная больно».
Существо остановилось у нижней ступеньки, положило ложку на пол и повернуло голову к его двери. К приоткрытой щели в ширину ладони. Понюхало воздух. Константин Палыч сидел не дыша.
Дальше всё произошло так быстро, что он потом рассказывал эту минуту раз двадцать, и каждый раз немного по-разному. Зверёк бросил ложку, перетёк через порог, как вода, проскользнул у него между тапками и исчез в квартире. Константин Палыч вскочил, уронил плед, стакан звякнул о подстаканник. Из комнаты донеслось шуршание, потом стук, а потом зверёк вылетел обратно в прихожую. В зубах у него был серый шерстяной носок. Константина Палыча носок. С батареи в комнате.
— Ах ты ж, — сказал Константин Палыч.
Зверёк, не выпуская носка, выскочил на лестницу и помчался вверх. Константин Палыч, в одном тапке, бросился за ним. На втором этаже, на площадке между Гошиной дверью и пятой квартирой, он увидел, как кончик серого носка втягивается в щель под Сониной дверью. Щель была узкая, в два пальца. Старые двери в доме все были такие: пороги стёрлись за шестьдесят лет, и снизу дуло так, что на площадке зимой мёрзли ноги.
Носок исчез. Константин Палыч наклонился к щели. Изнутри, совсем близко, раздалось тихое довольное квохтанье. «Ко-ко-ко-ко», как курица, которая снесла яйцо и всем об этом рассказывает.
Он нажал на звонок. Никто не открыл. Соня была на работе, в булочной у вокзала, и вернуться должна была к двум.
Константин Палыч спустился вниз, подобрал с площадки чайную ложку, вымыл её зачем-то под краном и сел ждать.
В два часа Соня поднималась по лестнице с пакетом тёплых булок, а он ждал её на подоконнике между этажами. В одном тапке. Второй он так и не нашёл, хотя искал до обеда.
— Соня, — сказал Константин Палыч. — Тут такое дело. У меня к вам под дверь носок уехал.
Соня остановилась на ступеньке.
— Как уехал?
— Сам. Утром. В пять двадцать.
Она посмотрела на его ноги, на тапок, на ложку, которую он держал в руке как улику. И Константин Палыч увидел, как у неё сначала округлились глаза, потом покраснели щёки, а потом она прижала пакет с булками к груди и тихо сказала:
— Ой. Фунтик.
Фунтик спал. Когда Соня открыла дверь и Константин Палыч, вытирая ноги, вошёл следом, в квартире было тихо, тепло и пахло хлебом. И ещё чем-то лёгким, мускусным, звериным, как пахнет в зоопарке в павильоне с мелкими зверями, только слабее. Клетка в два этажа стояла в углу комнаты. Дверца была открыта. Внутри, в подвесном гамаке из флиса, лежал свёрнутый кольцом зверёк размером с батон. Песочно-кремовый, с тёмными лапами и тёмным хвостом, мордой в живот.
— Хорёк, — сказала Соня. — Домашний. Фретка. Ему три года.
— Хорёк, — повторил Константин Палыч. — А он кусается?
— Нет. Он ворует, — честно сказала Соня и села на диван. — Господи. Я же закрывала клетку. Каждое утро закрывала.
Они вместе осмотрели дверцу. Защёлка на ней была простая, крючок на петле. Если поддеть его снизу носом и толкнуть вверх, он соскакивал. На проволоке под крючком шерсть была вытерта до блеска.
— Научился, — сказала Соня. — Вот же голова.
Соня рассказала, что хорьки спят по четырнадцать, а то и по восемнадцать часов в сутки, и спят так крепко, что их можно переложить с места на место, а они не проснутся. Зато на рассвете и в сумерки у них самое время для дел. Пока она месила тесто на вокзале, Фунтик выходил на работу. А когда она возвращалась, он уже снова лежал в гамаке и сопел, ни дать ни взять образцовый домашний зверь.
— А как он к нам-то попадал? — спросил Константин Палыч.
Соня показала на входную дверь, на щель под ней.
— У хорька голова главное. Куда пролезла голова, туда пролезет весь. Там рёбра мягкие, спина гнётся. Им щели в два-три пальца хватает. Я хотела порог поменять, но всё руки не доходили.
— А где он всё это держит?
Соня встала. Она знала, что хорьки прячут добычу. Так делают все хорьки на свете. Даже само слово «ferret», хорёк по-английски, выводят из позднелатинского слова, которое значит «воришка». Фунтик и раньше утаскивал у неё резинки для волос и пробки от бутылок, и она их находила за диваном. Она заглянула за диван. Там лежал один её собственный носок, старый. Больше ничего.
Константин Палыч, как водитель трамвая, решил идти по маршруту. Он лёг на пол у входной двери и посмотрел, куда ведёт протёртая в пыли дорожка. Дорожка шла вдоль плинтуса, мимо кухни, и сворачивала в ванную.
Ванна у Сони стояла старая, чугунная, на лапах, и снизу была закрыта пластиковым экраном. Внизу экрана, у самого пола, был зазор. Соня присела на корточки, взялась за край и отодвинула панель.
Под ванной был клад.
Он лежал аккуратной кучей в дальнем углу, у стены, где проходили трубы, и был устроен как настоящее гнездо: снизу мягкое, сверху блестящее. Носки, серые, синие, полосатые, все Гошины, переплетённые друг с другом. Сверху, как подушка, бордовый войлочный тапок с помпоном. Рядом чёрная флисовая перчатка. Жёлтая губка для посуды. И посреди всего этого, на почётном месте, связка из трёх ключей с латунной рыбкой.
Константин Палыч молча протянул руку и взял рыбку. Она была тёплая.
Дальше пошли вещи, которых никто не искал. Две крышки от бутылок с лимонадом. Фантик от шоколадки, расправленный и блестящий. Резинка для волос с бусиной. Маленькая отвёртка с красной ручкой. Клубок пушистой голубой пряжи. Напёрсток. Детская пинетка, белая, вязаная, одна.
— Пинетка-то чья? — спросил Константин Палыч. — У нас малышей нет.
— Не знаю, — растерянно сказала Соня. — Может, с прошлой квартиры. Он её давно таскает.
Соня первым делом схватила губку и стала вертеть её в руках у окна. Губка была целая, ни одного откусанного края. Соня выдохнула и села прямо на пол. Она объяснила Константину Палычу, что поролон, резину и ластики хорькам грызть нельзя ни в коем случае: проглоченный кусочек может закупорить кишечник, и тогда только операция. Фунтик, к счастью, губку не грыз. Он на ней, судя по вмятине, спал.
За трубами в стене, там, где стояк уходил к соседям, была дыра, заткнутая когда-то паклей. Пакля давно высохла и вывалилась. Дыра выходила прямо под ванну к Гоше и Жанне.
— Вот вам и домовой, — сказал Константин Палыч.
Вечером Соня обошла с пакетом весь дом. Носки она перестирала и высушила. Тапок почистила щёткой. Губку, на всякий случай, купила новую, такую же жёлтую. В пакете у неё лежали ещё вчерашние булки с маком, которые разрешают уносить домой. Она звонила в каждую дверь, краснела и говорила одно и то же:
— Это мой хорёк. Простите, пожалуйста.
Жанна сначала не поверила. Потом спустилась в пятую квартиру посмотреть на хорька, который спал в гамаке, и долго стояла над ним, сложив руки на груди.
— То есть пять носков, — сказала она наконец. — А я на Гошу думала.
— А я на тебя, — сказал Гоша из-за её плеча.
Мария Сергеевна, получив тапок, перекрестила его и надела. Ваня сначала долго смеялся в трубку, а потом пришёл посмотреть сам, прямо с велосипедом.
Предложение собраться всем вместе внёс Константин Палыч. Вещей без хозяев было полкоробки, и он сказал, что ходить с ними по квартирам несолидно. В субботу вечером на площадке второго этажа поставили Гошин раскладной стол. Жанна принесла чайник и чашки. Мария Сергеевна принесла варенье из чёрной смородины. Ваня притащил стулья, а Соня два пакета булок, сдобных, с корицей, пекла специально. Клад разложили на столе, как в музее, на чистом полотенце. В ряд. Крышки, фантик, отвёртку, напёрсток, клубок, пинетку.
Хозяева нашлись почти у всего. Отвёртку Гоша узнал сразу и сказал, что искал её с конца сентября и уже думал, что оставил на вызове. Клубок оказался из корзинки Марии Сергеевны, она вязала внучке шарф и решила, что клубок закатился под шкаф, а лезть туда в восемьдесят один год не стала. Напёрсток тоже был её. Резинку с бусиной забрала Жанна.
Нашёлся и второй тапок Константина Палыча, тот самый, утренний: он всё это время лежал у него же в прихожей, под ботинками, и Фунтик был тут ни при чём. Без хозяина осталась одна пинетка.
Потом пили чай, и как-то само собой начались признания.
— Я, Ваня, на тебя думал, — сказал Константин Палыч, глядя в чашку. — Ты поздно ходишь. Ну и вот.
— А я на вас, дядь Кость, — ответил Ваня. — Вы рано встаёте.
Оба посмотрели друг на друга и захохотали так, что Мария Сергеевна уронила ложку.
Жанна призналась, что подозревала Гошу в тайной ненависти к носкам. Гоша признался, что подозревал Жанну в тайной вражде с губками. Мария Сергеевна сказала, что подозревала домового и что раз домовой оказался хорьком, днём она теперь будет открывать без цепочки. Соня сидела красная, как свёкла, и подливала всем чай.
Тут из пятой квартиры, дверь которой оставили открытой, вышел Фунтик. Он проснулся, понюхал воздух, обнаружил на площадке шесть человек и стол, на котором лежали его сокровища. Секунду стоял, вытянувшись столбиком. А потом выгнул спину дугой, распушил хвост, как ёршик для бутылок, и запрыгал боком. Скок, скок, вбок, назад, кувырком, головой в ножку стола. При этом он квохтал, тихо и часто.
— Батюшки, — сказала Мария Сергеевна и отодвинулась вместе со стулом. — Ему плохо?
— Ему хорошо, — сказала Соня. — Это у хорьков танец такой. Его так и называют, боевой танец, хотя никакого боя там нет. Это значит, он счастлив и зовёт играть. А квохчет тоже от радости.
Фунтик доскакал до Гоши, ухватил его за шнурок кроссовки и потянул к себе. Гоша, сорокалетний электрик, сел на корточки и подставил ему ладонь. Фунтик ткнулся в неё мордой, отпустил шнурок и улёгся у Гошиной ноги, свернувшись кольцом.
— Всё, — сказала Соня. — Потанцевал, теперь спать. Он так может проспать часов восемнадцать.
В понедельник Гоша пришёл к Соне с ящиком инструментов. Он забил дыру за стояком монтажной сеткой, а потом, раз уж ящик открыт, прикрутил к её двери снизу щёточный уплотнитель. Потом сходил к Константину Палычу и прикрутил ему тоже. Потом Марии Сергеевне. К вечеру уплотнители стояли на всех девяти дверях. На лестнице перестало дуть. Жанна через неделю сказала, что дома теперь можно ходить без шерстяных носков. Носки у неё, впрочем, теперь были, все в парах.
А Соня поставила в углу комнаты плетёную корзину, и каждый житель дома, не сговариваясь, принёс туда что-то для Фунтика. Гоша свои непарные носки. Мария Сергеевна старый мохеровый шарф. Ваня лишнюю перчатку, правую, раз левая всё равно вернулась, а пара за это время сносилась. Константин Палыч, подумав, отвинтил с какой-то старой связки маленький латунный колокольчик и положил его сверху, для блеска. Корзина стала у Фунтика законным кладом. Он затаскивал в неё всё, до чего мог дотянуться в квартире, и спал на этом, как дракон на золоте.
В чате дома тема «Бюро находок» осталась висеть. Только теперь туда писали по-другому. «Кто знает, чья пинетка? Лежит у Сони». «Кто оставил на подоконнике варежки, ваши?» «Кому нужны банки под варенье, отдам».
Хорьки живут недолго, лет шесть-восемь, а если повезёт, и десять. Фунтику было три. Константин Палыч, узнав об этом, ничего не сказал, но с тех пор, когда Соня уезжала к родителям на выходные, сам вызывался приходить и проверять, закрыта ли клетка. Защёлку на ней Гоша поменял на карабин, который носом не поддевается.
Перед Новым годом Гоша полез на батарею за носками и снял один. Серый, шерстяной, с белой полоской на резинке. Второго не было.
— Жанна! — закричал он.
— Хорёк спит, — ответила Жанна из кухни. — С восьми утра спит. У него алиби.
Носок нашёлся вечером. В пододеяльнике, после стирки.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
