Осенью 1868 года в петербургском Институте инженеров путей сообщения появился новый студент из Москвы. Высокий, смуглый, худой, с дипломом Московского университета в кармане. Двадцать один год. Его зачислили сразу на второй курс, и домой полетело весёлое письмо: «Житьё моё идёт здесь, как на масленице…»
Масленица кончилась быстро. Экзамены, сданные в университете, тут не засчитывались. Время съедало черчение, и чертежи у новичка не получались. Преподаватели возвращали их один за другим. Добрых слов, как пишет биограф, не нашлось ни у кого. Здоровье пошатнулось. Последней каплей стал экзамен по геодезии, на котором студент провалился.
Он взял отпуск и уехал в Москву. В Петербург больше не вернулся.
Мечта об инженерном дипломе, которую он носил в себе с детства, рассыпалась. А через сорок с лишним лет тот самый институт избрал его своим почётным членом. К тому времени он был главным в России знатоком теории полёта, а его студенты продували модели крыльев в аэродинамических трубах. Потом его назовут «отцом русской авиации».
Звали неудачливого студента Николай Егорович Жуковский.
Усадьба на мамино приданое
Он родился 5 января 1847 года по старому стилю, по новому 17-го, в сельце Орехово, в тридцати верстах от Владимира. В метрической книге записали: «у штабс-капитана Егора Иванова Жуковского и законной жены его Анны Николаевой сын Николай показан рождённым 1847 года января 5, а крещённым 6-го числа». Николай был третьим ребёнком в семье.
Отец, Егор Иванович, окончил тот самый Институт инженеров путей сообщения и служил на строительстве железной дороги между Москвой и Нижним Новгородом. Мать, Анна Николаевна, происходила из старого рода Стечкиных. Биограф Михаил Арлазоров рассказывает, что познакомились они в Большом театре, на опере «Сомнамбула». Братья невесты были против: жених мелкопоместный, без денег и без связей. Анна Николаевна настояла на своём, добилась раздела наследства и вышла за инженера.
Капитала Егор Иванович не нажил. Именьице Орехово купили на приданое жены. Старый дом прежних хозяев был совсем ветхим, и, чтобы его перестроить, пришлось продать соболий салоп Анны Николаевны и её скромные драгоценности.
Помещика из отца не вышло. Путейскую службу он оставил и нанялся управляющим к графу Зубову. Чужое имение забирало всё время, домой он наезжал редко. Маленький Коля писал ему:
«Милый папаша, когда же Вы приедете? Мне без Вас скучно. Вы, как гость, с нами не живёте, так грустно без Вас. Сколько раз на день мы выбегаем Вас встречать, выбегаем, и всё напрасно, а Вас нет как нет. Приезжайте поскорее, папашенька, приезжайте».
На большом дубе у дороги каждую ночь вешали фонарь, чтобы Егор Иванович не сбился с пути. Только приезжал он под этот фонарь далеко не каждую ночь.
Детей растила мать. Строго, но заботливо. Сама занималась с ними музыкой и французским. Николенькой поначалу ведала няня Арина Михайловна. Лес подступал к самому дому, в овражках бежали ручьи, в чаще водились птица и зверь. Мальчишки бегали за грибами и ягодами, ловили рыбу, запускали змеев, купались в любую погоду и ныряли наперегонки.
Под вишнями в конце сада собирались деревенские ребята. Туда же приходил дядька Кирилл Антипыч со старым шомпольным ружьём, сто раз чиненным. Его охотничьи рассказы слушали затаив дыхание. С тех пор у Николая осталась страсть к охоте и к долгим блужданиям по лесу, которая не отпускала его всю жизнь. Дворовый Захар помнил войну с Наполеоном, читал вслух жития святых в сломанных очках, подвязанных верёвочкой, и учил деревенскую детвору грамоте с печки: «Аз… Буки… Веди…»
Студент-медик с ящиком приборов
В 1854 году в Орехово приехал учитель. Пора было готовить Николая и старшего брата Ивана в гимназию. Учитель привёз много книг, приборы и аппараты для опытов по физике и химии.
Звали его Альберт Христианович Репман, он был студентом-медиком. Свободно говорил по-немецки и по-французски, знал латынь, разбирался в физике и химии. Мальчишки смотрели на него как на волшебника.
Арифметика и латынь, с которых начались уроки, будущему учёному нравились мало. Зато опыты нравились очень. Репман любил повторять слова Леонардо да Винчи:
— Мудрость есть дочь опыта!
На уроках он был строг. А когда уроки выучены, с ним можно было запустить змея, уйти в лес за гербарием, покататься на санках. Через много лет Репман станет известным врачом и будет смело лечить электричеством. И доживёт до того дня, когда его ученика будет чествовать вся научная Москва.
Но до того дня было ещё больше полувека. А пока Николеньке предстояли Москва и гимназия, где он очень скоро окажется среди отстающих.
Чёрная доска
Осенью 1857 года мать повезла Ивана и Николая в Москву. Железную дорогу на Нижний ещё не достроили, ехали на перекладных по знаменитой Владимирке несколько дней. Навстречу под конвоем шли каторжане в кандалах, и мальчишки смотрели на них с жалостью.
Первые месяцы в Москве Репман гонял братьев к вступительным экзаменам. В феврале 1858 года оба стали гимназистами 4-й московской мужской гимназии: Иван поступил во второй класс, Николай в первый. Ему было одиннадцать. Гимназия тогда помещалась в знаменитом доме Пашкова напротив Кремля. Уличные мальчишки дразнили гимназистов в шинелях с красными петлицами «красной говядиной».
Учёба не задалась. Деревенский мальчик, который дома охотно занимался и с матерью, и с гувернанткой, и с Репманом, вдруг оказался в отстающих. Хуже всего шли арифметика и немецкий. Учитель математики Мохтин и учитель немецкого Кайзер требовали зубрёжки слово в слово, а зубрить бессмысленно Коля не умел.
Кайзер был грузный, массивный, с длинным жёлтым от табака пальцем. Когда этот палец полз по журналу, выбирая, кого спросить, класс замирал. У доски рядом с ним Николай терялся и начинал заикаться. Беседа нередко кончалась единицей, выведенной с педантичной аккуратностью.
Гимназисты учились по учебнику самого Кайзера, и учителю нравилось слушать наизусть целые страницы собственного сочинения. Много лет спустя Николай Егорович со смехом пересказывал родным оттуда фразу: «Лев съел собаку, перчатки, стол, кузину моей бабушки».
Порядки были казарменные. Подъём в шесть утра, чистка мундира и медных пуговиц, строй перед надзирателем, за неряшливость оставляли без хлеба и чая. Розги и лишение обеда считались в московских гимназиях делом обычным.
В гимназии вывешивали доски с фамилиями учеников. Попасть на чёрную значило числиться среди двоечников, самой почётной была золотая. Фамилия Жуковского начинала на чёрной.
Всё переменилось в третьем классе. Вместо Мохтина в класс вошёл молодой человек с журналом под мышкой, широко улыбнулся и сказал:
— Давайте знакомиться. Я ваш новый учитель Александр Фёдорович Малинин.
Малинин был автором учебников, по которым учились поколения гимназистов. Соученик Жуковского по гимназии Николай Шапошников вспоминал, что Малинин «не только не запугивал своих учеников, но, наоборот, развивал в них смелое, даже критическое отношение к делу». Уроки у него превращались в живые состязания, а остроумное решение новой задачи он называл «актом самостоятельной мысли».
Мальчик с чёрной доски только этого и ждал. Фамилию Жуковского стёрли с чёрной, переписали на красную, а потом и на золотую. С третьего класса он стал одним из лучших учеников гимназии. Тетради его были вдоль и поперёк исписаны вычислениями. Аккуратностью он не блистал, зато в математическом кружке был одним из самых активных.
В 1864 году семнадцатилетний Николай окончил гимназию с серебряной медалью. На медали была изображена богиня мудрости и выбита надпись: «Преуспевающему».
«Кандидатов на имя великого так много»
Вопрос, куда идти дальше, для него не стоял. Только в Петербург, только в Институт инженеров путей сообщения, который когда-то окончил отец. Стать инженером, строить мосты и дороги.
Семья была против не мечты, а расходов. Денег не хватало давно, а теперь стало совсем туго. Учёба в Петербурге стоила дорого, братья учились в Москве, а содержать детей сразу в двух городах родители не могли. В Московском университете плата была заметно ниже, и туда медалиста зачисляли без экзаменов.
Мать написала ему об этом прямо. Сын ответил:
«Милая мамаша! Ужасно опечалило меня последнее письмо Ваше, в котором Вы пишете, что не будете в силах меня отдать в Петербург, в Инженерный корпус, потому что идти в университет, да ещё на математический факультет, я не вижу никакой дороги… Университет ужасно меня пугает… Оканчивая университет, нет другой цели, как сделаться великим человеком, а это так трудно: кандидатов на имя великого так много…»
Осенью 1864 года он всё-таки пошёл на физико-математический факультет Московского университета.
Шкаф в арбатском переулке
Братья Жуковские снимали комнату в доходном доме Молошина, в одном из кривых арбатских переулков. Николай называл её «шкафчиком»: до потолка он легко доставал рукой. Когда родители приезжали навестить сыновей, приезжали по очереди. Отца и мать сразу «шкафчик» вместить не мог.
Деньги из дома приходили редко и нерегулярно, и их не хватало ни на учёбу, ни на жильё, ни на еду. Николай бегал по Москве с частными уроками. Спал, как пишет биограф, на досках, застеленных простынёй. И при этом присматривал за младшим братом Валерьяном, который учился в той же 4-й гимназии.
В сентябре 1865 года денег из дома снова не прислали, и Валерьяна исключили за неуплату. Николай пошёл к директору гимназии Петру Михайловичу Колосову. Тот принял бывшего ученика сухо.
— Ваш брат исключён, — сказал он. — За просроченное время следует внести семьдесят пять рублей и такую же сумму до конца года.
Сто пятьдесят рублей. Для студента это было целое состояние. На просьбы об отсрочке директор отвечал одно:
— Нынче никаких послаблений во взносах не допускается.
Николай уговаривал долго. Наконец Колосов смягчился. Завтра в девять утра соберётся педагогический совет. Если брата перевести из пансионеров в своекоштные, то есть в приходящие, которые сами заботятся о жилье и еде, хватит пятнадцати рублей. Внести их нужно до начала совета.
— Спасибо, господин директор, деньги завтра будут внесены, — ответил Николай.
В кармане у него было четыре рубля. На часах девять вечера.
Тётка, к которой можно было бы обратиться, славилась скупостью. Товарищи были такими же бедняками. За один урок ему должны были пять рублей. Не хватало ещё семи.
Оставался ростовщик. Тот взял у восемнадцатилетнего студента шубу и дал за неё семь рублей. Сверху потребовал семьдесят копеек процентов и расписку: не вернёт деньги через месяц, шубы больше не увидит.
Утром пятнадцать рублей лежали на столе у директора. Валерьян остался в гимназии.
Галёрка Малого театра
Студенческая жизнь не сводилась к урокам и долгам. Николай бывал у тётки Софьи Николаевны Заблоцкой, и не ради тётки. Его тянуло к её дочери Сашеньке, белокурой театралке, которая почти каждый вечер ходила в Малый театр. Ложи им были не по карману, сидели на галёрке. Через Сашеньку он познакомился с молодой актрисой Гликерией Федотовой, которая была старше его всего на год, и бывал в её доме среди артистической молодёжи.
Сашеньку он любил долго. Но она приходилась ему двоюродной сестрой, а мать, женщина строгих правил, на такой брак никогда бы не дала благословения. Николай Егорович так и не женился.
В университете он нашёл своих учителей. Профессор астрономии Хандриков привёл способного студента в кружок отставного профессора Николая Брашмана. Там до хрипоты спорили математик Фёдор Слудский и механик Василий Цингер: один стоял за силу формул, другой за наглядную геометрию. Много лет спустя Жуковский скажет, что с благодарностью вспоминает обоих: «из которых один разъяснял нам широкое значение аналитических методов, а другой указал силу геометрических толкований».
В 1868 году он окончил университет по прикладной механике. Ему был двадцать один год. И мечта о Петербурге вернулась.
Чертежи, которые не принимали
Вместе со старым товарищем Михаилом Щукиным Николай подал прошение о зачислении на второй курс Института инженеров путей сообщения. Родители уже рассчитывали, что сын с университетским дипломом встанет на ноги и начнёт зарабатывать. И всё равно благословили.
До Петербурга он доехал в спальном вагоне второго класса и восторженно описал его в письме домой: на ночь дают подушки, стелют постели, одна половина вагона для женщин, другая для мужчин. Попутчики прекрасные, барышня в их семействе прехорошенькая.
После покупки чертёжных принадлежностей и платы за квартиру у него осталось десять рублей. Подработать уроками не вышло: на них просто не было времени. Всё, что оставалось от лекций и лабораторий, съедало черчение.
Чертежи не давались ему категорически. «Нельзя быть хорошим инженером, не умея чертить», — писал он домой. И продолжал чертить, а преподаватели продолжали возвращать листы. Тёплой, дружеской обстановки Московского университета в институте не было и в помине.
Здоровье сдавало. Последней каплей стал экзамен по геодезии. Жуковский его провалил, взял отпуск и уехал в Москву.
Московские врачи нашли у него сильное переутомление и прописали покой, хорошее питание и свежий воздух. Покой давался трудно. 12 января 1869 года он написал Щукину в Петербург:
«…Ты сдал, Щука, уже экзамен по химии. Очень бы мне желательно знать, как сошёл он у тебя. Вероятно, благополучно. Что касается до меня, то я совсем из рук вон как задержался. Легко может случиться, что не приеду даже на физику. (Папа уехал в деревню, и я не имею теперь надлежащих финансов.)»
Друзья звали друг друга «Жук» и «Щука». Через месяц Жук признался:
«…прежде всего, моя милая Щука, я не приеду теперь в Петербург, хотя сам сознаю, что держать экзамен весною было бы легче, нежели в августе месяце. Но я нездоров и боюсь весны, и не столько её климата, сколько обязательных весенних занятий».
Отпуск истёк, и полиция начала интересоваться, на каком основании кандидат университета живёт в Москве. Пришлось писать прошение об увольнении из института. Однажды в апреле Николай увидел в окно солдата с пакетом, который громко спрашивал у каждого дома:
— Где здесь состоящийся учащийся?
Догадавшись, что ищут его, Жуковский окликнул солдата. На пакете писарь вывел: «Состоящему учащимся в Инст. Пут. Сообщения Кандидату Московского Университета». Ни имени, ни фамилии. Внутри лежали его документы.
Петербургская глава закончилась.
Нивелировочная, филейная и чулочная
Весной он уехал в Орехово. Бродил с ружьём по лесу, сажал вокруг усадьбы берёзы. Когда половодье снесло мосты, он с товарищами по прогулке срубил дерево и перебрался через реку по стволу.
Денег в семье по-прежнему не было. Из Москвы в Орехово привезли мальчика, которого нужно было подготовить в четвёртый класс гимназии. За это Жуковскому заплатили сто рублей.
Провал на геодезии не давал ему покоя. Он решил доказать экзаменаторам, что они ошиблись, и взялся конструировать геодезическую машину. Её предполагалось привинтить к экипажу, чтобы она сама измеряла высоту местности и записывала результаты. Потом замахнулся на машину, которая определяла бы все координаты местности сразу. Ничего не вышло: не хватило инженерных навыков.
Машин он навыдумывал целую кучу. В апреле 1870 года Жуковский честно написал Щукину:
«Теперь я дал себе слово сурьёзно заниматься и отложил на время выполнение всевозможных выдумок, на которые истрачивал немало времени. Прежде всего нужно знание и знание; я убедился, что всевозможные мои машины (а их накопилось порядочная куча) — и нивелировочная, и филейная, и чулочная — имеют пока схематическое существование…»
Инженера из него не получилось. С этим пришлось смириться. Зато стало ясно, чем заниматься: механикой, той самой теорией, без которой инженерам не обойтись. Ещё в январе он писал другу: «Практиком механиком я выйду едва ли, ну да, может быть, удастся где-нибудь читать по этому предмету».
Учитель физики у гимназисток
16 августа 1870 года двадцатитрёхлетний Жуковский стал учителем физики во 2-й московской женской гимназии. Девочки в форменных платьях, с аккуратными косами, разглядывали нового учителя с цыганским лицом и небольшой бородкой. Он волновался перед первым уроком: получится ли из него преподаватель?
Получилось. Без опытов физика в школе мертва, и он показывал их на каждом уроке. Привычку объяснять через опыт он потом перенёс в науку.
В 1871 году Жуковский сдал магистерские экзамены. С 1 января 1872 года его взяли преподавателем математики в Императорское московское техническое училище. Этому училищу он не изменит до конца жизни. В 1876 году он защитил магистерскую диссертацию «Кинематика жидкого тела», а в 1882-м докторскую, «О прочности движения».
Бывший двоечник по арифметике стал доктором прикладной математики в тридцать пять лет.
Крылья на велосипеде
В 1877 году училище отправило его в командировку в Германию и Францию. Из Парижа он, по словам биографа, привёз велосипед Мишо, у которого переднее колесо было огромным, а заднее крошечным.
Летом, когда он приезжал на каникулы в Орехово, местные мужики видели странное зрелище. По ухабистым владимирским проселкам, падая и ушибаясь, мчался профессор на этом нелепом велосипеде, а за спиной у него были прикреплены самодельные крылья. Так он изучал, как воздух держит крыло.
Охотник с детства, он часами следил за птицами. 3 ноября 1891 года сорокачетырёхлетний профессор прочитал в Московском математическом обществе доклад «О парении птиц». Среди расчётных траекторий там была одна, которая уходила вверх, переворачивалась и шла вниз. Жуковский показал, что такую петлю может описать птица или планёр. Через двадцать с лишним лет её впервые выполнил на самолёте лётчик Пётр Нестеров, и петля получила его имя.
В 1895 году Жуковский поехал в Германию на съезд естествоиспытателей и врачей. Там он увидел, как летает Отто Лилиенталь. Немецкий инженер бросался с холма навстречу ветру, держась за лёгкий каркас из ивовых прутьев, обтянутый парусиной. За свою жизнь он совершил около двух тысяч таких полётов. Жуковский видел их своими глазами и долго беседовал с самим Лилиенталем.
Вернувшись, Жуковский рассказал о поездке в Обществе любителей естествознания. Огромный аппарат Максима с паровой машиной и могучими винтами, говорил он, «отступает перед скромным ивовым аппаратом немецкого инженера», потому что на нём человек «прежде всего научится правильному управлению своим аппаратом в воздухе».
Один из планёров Лилиенталя оказался в Москве, у Жуковского. Биографы расходятся, купил он его или получил в подарок. Сам Лилиенталь через год, в 1896-м, разбился во время полёта.
Труба в вестибюле
Летать человек тогда ещё не умел. Чтобы понять, как воздух обтекает крыло, его надо было гнать на неподвижную модель. В 1902 году под руководством Жуковского в Московском университете построили аэродинамическую трубу: семь метров в длину, квадратное сечение 75 на 75 сантиметров. Места в лаборатории не хватало, денег тоже, и профессор вкладывал в неё немало личных денег. Студенты просиживали возле трубы часами, а профессор аккуратно указывал в докладах, кто из них какой опыт провёл.
В 1904 году на деньги промышленника Дмитрия Рябушинского в подмосковном Кучине открылся аэродинамический институт, первый в Европе. Жуковский его возглавил. А 15 ноября 1905 года прочитал доклад «О присоединённых вихрях». В нём была формула подъёмной силы крыла, которую с тех пор учат все, кто проектирует самолёты.
Ему было пятьдесят восемь. За тридцать семь лет до этого он провалил геодезию, а его чертежи возвращали один за другим.
Почётный член
В январе 1911 года Москва отмечала сорок лет научной работы Жуковского. Чествование шло пять часов. Поздравительных адресов набралось больше пятидесяти, телеграмм около двухсот. Среди них было поздравление от Гликерии Федотовой, той самой актрисы, в доме которой он бывал студентом.
Когда смолкли аплодисменты после его речи, к юбиляру подошёл старый Альберт Христианович Репман.
— Среди присутствующих, верно, не найдётся ни одного, который знал бы, как я, маленького Николая Жуковского до поступления его в гимназию! — сказал он под овацию и обнял своего ученика.
Техническое училище присвоило Жуковскому звание почётного инженера. Диплом инженера, ради которого он когда-то уехал в Петербург, пришёл к нему без экзаменов по черчению и геодезии. А Институт путей сообщения, как сообщили «Русские ведомости», избрал юбиляра своим почётным членом. Биограф назвал это своеобразным извинением за 1868 год.
Николай Егорович Жуковский умер 17 марта 1921 года, ему было семьдесят четыре. Его именем назван город в Подмосковье. А в доме в Орехове, где маленький Коля ждал под фонарём на дубе отца, сегодня музей.
Мальчик, которого записали в двоечники по арифметике, вывел формулу подъёмной силы крыла. А с чертежами у него так и не сложилось.
