13 апреля 1878 года Василий Поленов сел писать Ивану Крамскому. Новость была скромная: «Картинка моя на Передвижную выставку готова (т. е. картинка давно готова, а рама только теперь)». И сразу, будто оправдываясь, приписал: «К сожалению, я не имел времени сделать более значительной вещи…»
Через месяц эту «картинку» прямо с выставки купил Павел Третьяков. Через полтора века её знает каждый школьник. Она называется «Московский дворик».
Автору было тридцать три года. Позади остались два высших образования, золотая медаль, четыре года за границей и несколько больших исторических картин, ни одна из которых не сделала его знаменитым. А знаменитым его сделал вид из окна съёмной квартиры, написанный почти между делом.
Бабушкина академия
Василий Дмитриевич Поленов родился 20 мая 1844 года по старому стилю, 1 июня по новому, в Петербурге. Семья была из тех, где в каждом поколении кто-нибудь да оставлял след.
Отец, Дмитрий Васильевич, в молодости служил секретарём русской миссии в Греции. Там он познакомился с Карлом Брюлловым, и тот за несколько разговоров открыл ему красоту Парфенона. Дмитрий Васильевич потом признавался, что понял этот храм «гораздо более из немногих слов Брюллова, нежели из всех слышанных и читанных учёных рассуждений». Он увлёкся археологией, собрал коллекцию греческих древностей, стал секретарём Русского археологического общества, ездил по монастырям, изучал летописи и издавал библиографические труды.
Мать, Мария Алексеевна, урождённая Воейкова, была правнучкой архитектора и поэта Николая Львова. Она писала книжки для детей и сама занималась живописью. Брюллов когда-то давал ей уроки.
Василий был старшим из сыновей. Родился он двойней с сестрой Верой, потом пошли Алексей, Константин и младшая, Елена, которую дома звали Лилей. Через много лет Елена Поленова тоже станет известной художницей.
Рисовать Вася начал, по семейному преданию, лет с трёх. Однажды мать водила детей в зверинец, а потом сына нашли в кабинете отца: он лежал на ковре и рисовал по памяти слона. Мать учила его сама и наставляла по-простому: «Задний план сглаживать, а на передний класть краску мазками». Когда мальчику исполнилось двенадцать, пригласили учителя рисования.
Но настоящий «экзаменатор» жил в тамбовском имении Ольшанка. Бабушка, Вера Николаевна Воейкова, внуки звали её «бабашей», приезжала в Петербург и устраивала детям конкурсы по всем правилам Академии художеств. Темы давала серьёзные: «Суд царя Соломона», «Сергий Радонежский, благословляющий Дмитрия Донского перед Куликовской битвой». За лучшие работы вручала медали, серебряные и золотые. Вася неизменно брал первую золотую. Вера получала вторую. Алёша из соревнования быстро выбыл.
Сам Поленов на старости лет обмолвился, что любовь к искусству получил в наследство от матери. А любовь к Академии, похоже, от бабушки. «Академия художеств — самое родное для меня место на земном шаре», — говорил он потом.
Лебеди на Ояти
Летом семья жила далеко от столицы. В 1855 году Поленовы впервые приехали всей семьёй в родовое имение Имоченцы на реке Оять, на границе Петербургской и Олонецкой губерний. Плыли на пароходе по Неве и Ладоге, потом тряслись в огромной старинной карете. Пока строили дом, родители с дочерьми жили в крестьянской избе, а Вася с Алёшей несколько месяцев ночевали прямо в карете. Васе было одиннадцать, и ему это ужасно нравилось.
Вокруг стояли дремучие леса: ели в несколько обхватов, мох на ветках, сосны, которые смыкались вершинами над головой. Он ходил по лесу, потом ездил верхом. Однажды услышал треск сучьев: от него уходила медведица с медвежатами. Самих медведей так и не увидел, только свежие следы, которые медленно наполнялись водой. Стариком он вспоминал лебедя на лесном озере, «поразительной красоты, прямо как в сказке».
Больше всего он любил реку. Мелкую, порожистую, извилистую Оять, по которой мало кто умел ходить на лодке. Вася научился и вёслами, и «на парусу», как говорили местные. Друзья потом в шутку звали его «рекоплавателем». Он даже начертил карту Ояти и по моде своего увлечения Вальтером Скоттом дал камням и перекатам рыцарские имена.
Осенью 1858 года в Петербург привезли «Явление Христа народу» Александра Иванова. Поленовы часто ходили в Академию художеств только ради этой картины, а потом купили один из этюдов к ней. Четырнадцатилетний Вася часами разглядывал этюд, расчерченный на квадраты, и думал о том, как много надо учиться, чтобы писать вот так.
После Иванова стало ясно: домашний учитель больше не годится. Семейный доктор посоветовал студента Академии по фамилии Чистяков. Павел Петрович Чистяков стал ходить к Поленовым два раза в неделю. Начали с трёх кубиков, поставленных один на другой. Потом гипсовая маска. Потом натюрморт маслом.
— Они колорист, — сказал Чистяков матери, показывая натюрморт пятнадцатилетнего Васи. — Так составили тон стекла, что и мне не составить. — И, вздохнув, прибавил: — А потом испортили…
Пройдут годы, у Чистякова будут учиться Репин, Суриков, Васнецов, Серов, Врубель. Но первым его учеником был Поленов, и сам Поленов всю жизнь считал себя именно учеником Чистякова, хотя Академию окончил у других профессоров.
Два зайца
В шестнадцать лет Вася писал этюды в Имоченцах и вдруг понял, что они «не то». Всё на месте, всё как в натуре, а целиком одним взглядом не охватишь. В хороших пейзажах глаз берёт всё сразу. Как это делается, он не знал. Значит, надо в Академию, и как можно скорее: композиция, перспектива, светотень, химия красок.
Родители смотрели иначе. Сначала гимназия и аттестат, потом университет. Для этого семья на две зимы перебралась в Петрозаводск, где отец как раз служил по делам крестьянской реформы. Вася рассчитывал сдать весь гимназический курс экстерном за один год и вернуться к рисованию. Не вышло. Домашнее образование дало ему широкий кругозор, но не те знания, что требуют на экзамене за семь классов. Пришлось просидеть над учебниками второй год.
Летом 1863 года экзамены были сданы. Мать с гордостью написала другу семьи, что аттестат у младшего, Алёши, ещё лучше, чем у Васи, а Вася этому рад больше всех. «Для Алёши это важнее, — объяснил он, — потому что он имеет главное в виду Университет, а для меня всё-таки главное Академия художеств».
Мать это заявление не убедило. Решение в семье уже приняли.
Осенью 1863 года девятнадцатилетний Поленов поступил в Петербургский университет. В Академию художеств его отпустили только вольнослушателем: утром лекции, вечером рисунок.
И тут он впервые в жизни заспорил с отцом. Технике живописи учатся в молодости, доказывал сын. Писать красками нужно днём, при свете, а днём лекции. Кто гонится за двумя зайцами, не поймает ни одного.
Отец стоял на своём. Человеку их круга, дворянской интеллигенции, диплом университета необходим, по какому факультету, неважно. А искусство никуда не уйдёт, если поддерживать в себе любовь к нему.
Мать ответила сыну письмом из имения 12 октября: «Я совершенно думаю, как папа, и мой совет ходить в университет, а потом сам увидишь, что будет для тебя возможно. Я нахожу одно ошибочным: это — мысль, что университет и академия это — два зайца, а я думаю, что один и тот же, это — образование, и если его поймаешь, то хорошо».
Письмо опоздало. Занятия начались ещё 7 октября, и Вася, поворчав, пошёл на лекции.
А в ноябре загремело в самой Академии. Четырнадцать лучших выпускников отказались писать конкурсную картину на заданную тему из скандинавской мифологии и ушли из Академии. Так появилась знаменитая петербургская артель художников во главе с Крамским. Мать боялась за впечатлительного сына и просила его «не увлекаться пустыми толками».
А сын тем временем просто рисовал. И рисовал так, что в натурном классе на него оглядывались. Илья Репин, который пришёл в Академию той же зимой, потом вспоминал: «Рисунки Поленова ещё издали горели светом и тенями». Лучшие места в классе были далеко от натурщика, а Поленов бросал своё и лез поближе, под самый плафон, где сидели прямо на поленьях: оттуда виднее детали и тени.
1 января 1864 года Дмитрий Васильевич написал своему старому другу Фёдору Чижову: «Вася на последнем экзамене в Академии получил опять № 1 за свой рисунок и переведён в натурный класс. Он подал просьбу об увольнении его из Университета и поступает в формальные ученики. Что-то с ним будет? Как-то страшно за эдакую необычайную дорогу».
Васе было девятнадцать. Впервые он настоял на своём.
Возвращение к полицейскому праву
Победа оказалась временной. Родители уступили с условием: пусть сначала окончит обязательный академический курс, а пропущенное в университете можно наверстать.
В конце декабря 1867 года курс был окончен, и Поленов получил серебряную медаль. Уже настоящую, не бабушкину. Теперь впереди были конкурсы на Малую и Большую золотые медали, а это ещё четыре года работы.
И тут родители напомнили про диплом. С января 1868 года двадцатитрёхлетний Поленов снова сидел на лекциях, теперь на юридическом факультете. Он рвался пройти курс за два года и сбросить это ярмо. Мать рассудила иначе: курс рассчитан на четыре года, вот за четыре и пройдёт, не торопясь. Сын опять подчинился.
Днём лекции и экзамены, вечером эскизы. На Малую золотую медаль Академия задала тему «Иов и его друзья». Тема его совсем не трогала, но он её написал. В 1869 году Малую золотую получили сразу четверо: Репин первым номером, Поленов вторым.
Весной 1871 года всё сошлось в одну точку. Академия объявила конкурс на Большую золотую медаль с темой «Воскрешение дочери Иаира». Эскиз Поленова сразу утвердили, дали мастерскую. Тема ему была по душе, руки чесались начать. Но у него был последний курс университета.
Мать написала Чижову 12 марта: «Вася в большом недоумении: его эскиз утверждён, тема ему очень по душе, работать и писать эту картину очень бы желал и мастерская дана. Но прежде июня приняться нельзя. Экзамены последнего курса кончаются в первых числах июня». Через десять дней она уже с удовлетворением сообщала, что Вася сдал два экзамена на пятёрки и картину пока «оставил в стороне».
Чистяков советовал обратное: конкурировать сейчас, пока тема своя и пока есть запал. Через два года тема будет другая.
Поленов в отчаянии написал Чижову. До конкурса пять-шесть месяцев, экзамены отнимут все силы. А «работать страсть хочется, особенно как зайдёшь в Академию, там все уже действуют, ну так и подмывает бросить полицейское право и сравнительную статистику европейских государств и взять палитру в руки».
Чижов ответил так, как не ответил бы никто в семье: «Останавливать — значит, опрыскивать холодной водой. Следовательно, мы, искренне тебя любящие, должны сказать тебе: с Богом, пускайся по твоему влечению». И добавил шутливо, что благоразумие, если взять ему в помощь опытность, способно наделать больше бед, чем десяток кляузников.
Вася сделал и то, и другое. Сдал полицейское право. Написал картину. В срок.
Пять медалей вместо одной
Весной 1871 года Поленов окончил университет со званием кандидата прав. Осенью на конкурс выставили пять картин на тему «Воскрешение дочери Иаира»: Репина, Поленова, Зеленского, Макарова и Урлауба.
Пока совет Академии совещался, Поленов сидел в мастерской Репина. Оба были на взводе. Решение оказалось небывалым: Большую золотую медаль присудили всем пятерым. Обычно на то и конкурс, чтобы выбрать одного.
Отец мог быть доволен: диплом юриста у сына был. Сын мог быть доволен ещё больше: медаль давала право на заграничную пенсионерскую поездку за счёт Академии. Поленову было двадцать семь.
Уезжать сразу он не стал. Зимой 1871–1872 года он снова позвал Чистякова и попросил давать уроки ему и товарищу. Вскоре к ним присоединился Репин. Два обладателя Большой золотой медали рисовали у Чистякова гипсовое ухо и голову Аполлона. Чистяков потом этим гордился: «Стало быть, учитель я неплохой, если с золотыми медалями ученики берут уроки рисования с уха и головы».
Рим, который он не полюбил
Летом 1872 года Поленов уехал за границу. Вена, Мюнхен, Венеция, Флоренция, потом Рим. От пенсионера Академии ждали большой исторической картины: так когда-то из Италии привезли «Последний день Помпеи» Брюллов и «Явление Христа народу» Иванов. Мать писала сыну: «Пиши, благословясь, большую картину. Не разменивай себя на мелочь».
Рим его разочаровал. Репину он жаловался, что «наша плоская возвышенность роднее и симпатичнее мне, чем все эти чудеса, и не раз являлось желание убежать отсюда». Работа не шла.
Зато в Риме он сошёлся с семьёй Саввы Мамонтова, будущего мецената, и с его кругом. Там же он встретил юную княжну Марию Оболенскую, которая приехала в Рим учиться пению. Друзья звали её Марусей. Поленов влюбился и долго не решался ей открыться.
В марте 1873 года Маруся ухаживала за заболевшими детьми Мамонтовых, заразилась корью, и болезнь дала осложнение на лёгкие. Через несколько дней её не стало. Ей было восемнадцать.
Поленов несколько недель почти никого не хотел видеть. Ходил на кладбище Монте-Тестаччио, где Марусю похоронили неподалёку от могилы Брюллова, и писал этюды её могилы с кипарисами. Тогда же он сделал рисунок к картине «Больная». Закончит он её только через тринадцать лет. А портрет Маруси, написанный по фотографиям, стал лучшей его работой тех лет.
Мансарда на улице Бланш
В конце ноября 1873 года Поленов перебрался в Париж и снял мастерскую на Монмартре, на улице Бланш, 72. Неподалёку жил Репин. «Живу теперь я на Монмартре очень высоко под крышей мансарда… Типичное жильё рабочих и художников», — писал он домой.
Париж ему понравился сразу: город, где все работают. Он писал днями напролёт, не замечая, как проходит зима. Картина, начатая ещё в Риме, называлась «Право господина», сюжет из феодального средневековья: барон у ворот своего замка, перед ним девушки, которых по старому праву привели к хозяину. Поленов тщательно выписывал архитектуру, костюмы, борзых собак.
Весной 1874 года, не доведя работу до конца, он отправил её на конкурс в Салон. Картин на конкурс присылали тысячи, и всё-таки «Право господина» приняли. Это было событие для молодого русского.
Но когда Поленов пришёл на открытие, картина висела почти под потолком, так высоко, что её было толком не разглядеть. Он только махнул рукой: «Ах, да не всё ли равно? А может быть, и к лучшему…»
А через год пришло письмо из Петербурга. Конференц-секретарь Академии Исеев сделал пенсионеру выговор: по новому циркуляру пенсионерам «безусловно воспрещается участвовать в иностранных выставках». Поленов ответил длинным почтительным письмом, а отцу написал проще: «Что касается до Академии, то пущай они нас вызывают назад, если им заграничное пребывание наше так солоно далось».
Ни одной большой картины
Утешения тоже случались. Через знакомого пейзажиста Алексея Боголюбова он попал к Ивану Тургеневу, бывал в салоне Полины Виардо. Тургенев зашёл к нему в мастерскую, и больше всего писателю понравилась не салонная картина, а маленький пейзаж, написанный по памяти «для отдыха глаз»: родная Оять во время дождя.
С большими картинами дело шло хуже. Поленов задумал «Заговор гёзов» о восстании в Нидерландах, «Пир блудного сына», «Демона и Тамару». Сестра Лиля шила ему исторические костюмы. Он писал архитектуру, перспективу, интерьеры. До лиц и фигур дело так и не дошло. Ни одна из этих картин не была закончена.
Летом 1876 года в Париж приехал Крамской и обошёл мастерские русских пенсионеров. Впечатление осталось тяжёлое. Третьякову он написал, что Поленов «находится ещё в потёмках и недостаточно проснулся, при том, так как он плохо учился, а может быть, и не мог лучше, то всё сделанное им — почти слабо; в колорите же он несколько успел».
Самому Поленову к тому времени было тридцать два. Перед отъездом он подвёл итог в письме родным. Заграница принесла пользу, «главное в том, что до сих пор я делал, всё это надо бросить и начать снова — здорово».
«Пейзажному, бытовому жанру»
Был у парижских лет и другой итог, тише и важнее. Летом 1874 года Репин позвал его в Вёль, рыбацкую деревушку на побережье Нормандии. Там Поленов впервые всерьёз писал на воздухе: море, лодки, белую лошадку на солнце. Позже он сформулировал вывод, который приводят почти все его биографы: «Я пробовал и перепробовал все роды живописи: историческую, жанр, пейзаж, марину, портрет головы, образа животных, nature morte и т. д. — и пришёл к заключению, что мой талант всего ближе к пейзажному, бытовому жанру, которым я и займусь».
Сказать было проще, чем сделать. Мать ждала большой картины, Академия тоже. В 1876 году за «Арест гугенотки» и парижские работы Поленову дали звание академика. Летом того же года он вернулся в Россию и вскоре уехал добровольцем на Балканы, где тогда шла война. Вернувшись, он решил, что жить будет не в Петербурге, а в Москве.
Записка на двери
В начале июня 1877 года Поленов с товарищем, художником Рафаилом Левицким, приехал в Москву и несколько недель искал квартиру, которая годилась бы и под мастерскую.
Много лет спустя общество «Старая Москва» спросило его про дом, из окна которого был написан самый знаменитый его пейзаж. Поленов ответил: «Этого дома уже больше нет. Он находился на углу Дурновского и Трубниковского пер. Я ходил искать квартиру, увидел на двери записку и зашёл посмотреть, и прямо из окна мне представился этот вид. Я тут же сел и написал его».
23 июня он сообщил Чижову новый адрес: «Москва, Дурновский переулок близ Спаса на Песках, дом Баумгартен».
Из окна было видно вот что. Зелёный двор, заросший травой. Старый барский дом, сараи, колодец. Белая церковь Спаса Преображения на Песках с колокольней. Начало лета, солнце. Этюд получился небольшой, вертикальный, его потом назовут «Арбатский уголок».
Сам художник большого значения ему не придавал. Он был уверен, что впереди у него большая историческая картина, теперь уже из русской истории. Он даже придумал сюжет и всё лето ходил по Кремлю, писал этюды теремов, Золотой палаты, соборов. Солнечные, праздничные. Саму историческую картину он так и не начал. Не сохранилось даже наброска композиции.
«Картинка»
Работа над двором растянулась на год: Поленов много ездил и надолго уезжал из Москвы. Весной 1878-го он вернулся в ту же квартиру. За окном лежал мартовский снег, а этюд на стене дышал летом.
По этому этюду он и написал картину. Формат стал горизонтальным, вид шире. Церковь сдвинулась ближе к центру, за ней проглянула вторая, Николая Чудотворца в Плотниках. Во дворе появились дети, женщина с ведром, запряжённая лошадь у сарая, куры. Холст был небольшой, примерно 65 на 80 сантиметров.
13 апреля он отправил Крамскому то самое письмо про «картинку», на которую не хватило времени сделать что-то «более значительное». Шестая выставка передвижников в Петербурге к тому времени почти закрылась, так что «Московский дворик» поехал прямо на её московскую часть.
Выставка открылась в Москве 7 мая 1878 года. 11 мая Павел Третьяков написал Крамскому: «Поленов поставил очень милую вещь… московский или провинциальный барский дворик… Типично и красиво написано». Картину он купил прямо с выставки. 19 мая Поленов сообщал Чистякову: «Картинка моя действительно продана, её купил Павел Михайлович Третьяков».
Рецензент «Московских ведомостей» писал о старинном доме, который «закутался в тёплую тень старинного густого разросшегося сада». Другой обозреватель назвал картину «прелестным, смеющимся, миниатюрным ландшафтом», от которого «глаз не хочется отвести». Художник Василий Бакшеев вспоминал, что рядом с этой небольшой картиной «все этюды и пейзажи других художников казались чёрными», так много в ней было света и воздуха.
27 мая 1878 года Поленова единогласно приняли в члены Товарищества передвижных художественных выставок. «Избрание меня в члены Товарищества стало для меня великим событием», — писал он. Сыну археолога, кандидату прав и академику было тридцать три.
Что было потом
Тем же летом он написал «Бабушкин сад»: тот же дом, только с другой стороны изгороди, и старушку под руку с внучкой. Через год появился «Заросший пруд». Искусствоведы назовут Поленова родоначальником «интимного пейзажа», а «Московский дворик» войдёт в число жемчужин русской живописи.
Сам он картину долго считал недоработанной. В мае 1879 года он написал Третьякову, что видел свой дворик в галерее и воздух в нём «крайне не понравился», и попросил разрешения картину «пройти». Реставраторы в 1990-х подтвердили: художник действительно переписывал небо.
В 1882 году Поленов женился на Наталье Якунчиковой и начал преподавать в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Среди его учеников были Исаак Левитан и Константин Коровин. В 1888-м он сформулировал то, к чему шёл с юности: «Искусство должно давать счастье и радость, иначе оно ничего не стоит».
В 1890 году он купил небольшое имение на высоком берегу Оки, в Тульской губернии, и сам спроектировал там дом и мастерскую. Он мечтал о «гнезде художников» и о музее, открытом для всех. В 1892 году музей в его усадьбе стал первым в России художественным музеем в деревне, куда мог прийти кто угодно, и Поленов радовался, когда видел среди посетителей крестьян с детьми. Сегодня это музей-заповедник «Поленово».
От дома Баумгартен в Дурновском переулке не осталось ничего, а самого переулка нет с 1952 года. На месте того самого двора стоит школа, которая сегодня носит имя Поленова. А церковь Спаса на Песках стоит до сих пор.
Если вернуться к началу, путь выглядит так. Бабушкины золотые медали за «Суд Соломона». Ученик студента Чистякова. Аттестат в Петрозаводске, полученный со второй попытки. Университет, брошенный в девятнадцать, и юридический факультет, к которому пришлось вернуться в двадцать три. Полицейское право вместо палитры за полгода до главного конкурса. Пять Больших золотых медалей вместо одной. Рим, где он похоронил первую любовь. Картина в Салоне под самым потолком. Выговор от Академии. Несколько больших исторических полотен, ни одно из которых не было дописано. И записка на двери в арбатском переулке.
Отец добился своего: сын получил диплом юриста. А сын добился своего: в историю он вошёл не кандидатом прав, а автором «Московского дворика».
