В мастерской школы номер три городка Черёмушино есть угол верстака, куда не кладут ничего. Метр на метр, у окна. Дерево там вытерто до светлого, потому что этот кусок протирают чаще всего остального.
Там стоит табуретка.
Три ноги на месте. Берёзовые бруски сорок на сорок, шипы царг сидят в гнёздах плотно, клей потемнел и застыл по кромке жёлтой каплей, которую так никто и не срезал. Каркас за тридцать лет не разошёлся ни на волос: если взять его за царгу и качнуть, он отвечает одним глухим звуком, без скрипа.
Четвёртая нога лежит рядом, поперёк сиденья. Выпилена, отторцована, гнёзда под шипы выбраны долотом и подчищены стамеской. Но выбраны узко: шип входит на треть и клинит. Надо снять по волоску с каждой стенки, примерить, снять ещё, снова примерить. Работы минут на двадцать.
Сиденье не прошкурено. По нему идёт карандашная риска и два следа от рейсмуса. Сосна за тридцать лет взялась ровным медовым загаром, и только под царгами, куда не попадал свет, осталась белая полоса.
Сдвинуть табуретку можно. Доделать нельзя.
Это правило Валерия Павловича Кузина, учителя технологии, и держится оно с девяносто шестого года.
Правило нигде не записано, но работает лучше многих записанных. Табуретку за тридцать лет двигали сотни раз: на её угол вставал графопроектор, потом принтер, потом коробки с заготовками для районной олимпиады. Её переставляли на подоконник, под верстак, на шкаф с лакокрасочными. Возвращали всегда на место. И ни разу за тридцать лет никто не взял в руки стамеску и не подобрал эти четыре стенки.
За тридцать лет версий накопилось три.
Девятиклассники держатся за спор. По их раскладу Валерпалыч поспорил с физруком Сан Санычем на ящик минералки, что не притронется к табуретке, пока тот не бросит курить. Сан Саныч курит до сих пор, на крыльце запасного выхода, и версия таким образом всё объясняет.
Малышня из пятых верит в примету. Тронешь — завалишь защиту проекта. Есть даже конкретная жертва: какой-то мальчик из параллели то ли позапрошлого, то ли позапозапрошлого года двинул ногу локтем, и у него на защите развалилась подставка под телефон. Имя мальчика всегда забывают.
Третья версия самая скучная и самая живучая. Идёт она от выпускников двухтысячных: наглядное пособие. Показательный образец брака. Смотрите, дети, вот так гнездо выбирать нельзя, вот вам результат, тридцать лет стоит и позорится.
Сам Валерпалыч ни одну версию не подтвердил и ни одну не опроверг. На прямой вопрос он отвечал одинаково и не глядя:
— Не твоё дело, конструктор. Рубанок держи двумя руками.
Ему шестьдесят семь, и в этой школе он с восемьдесят третьего года. Пришёл сюда в двадцать четыре, после армии и техникума, на две ставки, и с тех пор ни разу никуда не уходил, хотя в девяносто восьмом его звали на мебельную фабрику в райцентр, а в две тысячи шестом — бригадиром на вахту.
Внешне он сухой, жилистый, ростом чуть выше среднего, с короткой седой щёткой волос. Синий сатиновый халат, петля на вешалке пришита суровой ниткой в три ряда, потому что сатин рвётся, а гвоздь в стене не меняется с восемьдесят девятого. Очки для мелкой разметки он носит в нагрудном кармане, надевает на нос двумя пальцами и тут же снимает.
Инструмент висит на фанерном щите, и под каждым обведён маркером контур. Вернул рубанок не на своё место — услышишь об этом. Положил стамеску на верстак жалом к себе — услышишь об этом дважды.
Добрым дедушкой его не назвал бы никто.
Он язвителен, и язвителен прицельно. Отличнице из девятого «А», принесшей идеально вычерченный эскиз, он ставит тройку за кривое гнездо и говорит: «Тебе в тетради пятёрку, а мне тут табуретку на трёх ногах». Про иронию этой фразы в школе давно перестали шутить.
На педсоветах он сидит у двери и правит на оселке стамеску, тихо, круговыми движениями, и завуч Ольга Николаевна за двенадцать лет так и не научилась это терпеть. Отчёты он сдаёт последним и сдаёт неохотно. Открытые уроки не даёт с две тысячи четырнадцатого года, с тех пор как на одном таком уроке методист из района попросил его «добавить интерактива».
Зато после уроков в мастерской всегда кто-нибудь есть. Мальчишки приходят чинить велосипедные крылья, девчонки — клеить рамки под фотографии на выпускной. Он ворчит, гоняет, не выпускает без того, чтобы подмели пол, и никого не выставляет.
В июне в школу назначили нового директора.
Алла Игоревна Ремизова, тридцать четыре года, до этого завуч в районной гимназии. Пришла она в самый неудобный момент, в конце учебного года, и сразу попала в ремонт: покраска панелей, замена линолеума в двух кабинетах, крыльцо, которое обещали сделать ещё в прошлом августе.
Злодейкой она не была, и это важно. В прошлогоднем акте приёмки школы по мастерской висело замечание: захламлённость, загромождённые проходы, свободный доступ к режущему инструменту. Двадцать девятого августа комиссия должна была прийти снова, и та же формулировка второй год подряд означала бы уже не замечание, а разговор в другом тоне.
Двадцатого августа она пришла в мастерскую сама.
Стояла посреди прохода в светлом костюме, среди опилок, и смотрела на стеллаж, где вперемешку лежали заготовки, чей-то незаконченный скворечник, моток шпагата, банки из-под растворимого кофе с шурупами и три коробки с надписями по-немецки.
— Валерий Павлович, — сказала она. — Уберите отсюда всё, что не работает. Не выбросьте, а уберите. Я даже не спорю про коробки, пусть коробки. Но проходы должны быть свободны.
— Уберу, — сказал он.
— И вот это.
Она показала на угол верстака.
Валерпалыч вытер руки о халат и не ответил.
— Валерий Павлович. Назовите мне причину, по которой эта табуретка тут стоит, и я впишу её в акт своей рукой. Любую. Действующий экспонат, музейный фонд, что угодно.
— Стоит и стоит, — сказал он.
Алла Игоревна подождала. Она ждала дольше, чем ждал бы на её месте кто угодно другой.
— Вы понимаете, что так я вам помочь не могу, — сказала она наконец.
— Понимаю, — сказал он.
Причину он не назвал ни ей, ни завхозу Нине Аркадьевне, которая за двадцать два года работы пыталась списать эту табуретку трижды. Первый раз в две тысячи четвёртом, во время большого ремонта, когда рабочие вынесли из мастерской всё подряд и табуретка уехала в контейнер вместе с обломками старых стеллажей. Валерпалыч полез в контейнер в своём халате, при завуче и при родительском комитете, и достал её оттуда сам. Второй раз в две тысячи одиннадцатом. Третий в девятнадцатом, при инвентаризации, когда Нина Аркадьевна уже наклеила на царгу инвентарный номер и через день отклеила его обратно.
Что именно ей тогда сказал Валерпалыч, Нина Аркадьевна не пересказывает. Говорит только, что сказано было тихо и что больше она к этому вопросу не возвращалась.
А двадцать шестого августа в школьной группе появились фотографии.
Их выложила Анастасия Олеговна Дрёмова, двадцать пять лет, русский и литература, второй год в школе. Группу в соцсети ей отдали как молодой: раз молодая, значит, разберётся. Она снимала ремонт по этапам, «было — стало», и в тот день сняла мастерскую: свежевыкрашенные панели, вымытые окна, разобранный стеллаж и верстаки.
На четвёртом снимке в углу кадра, у окна, стояла табуретка с тремя ногами.
Первый комментарий появился через сорок минут. Его написал мужчина с фотографией мотоцикла на аватарке, выпускник две тысячи третьего года.
«А табуретка Пахомова всё ещё там?»
Под ним за вечер набралось девятнадцать комментариев. Выпускники девятых, нулевых, десятых спорили, кто такой Пахомов, и версии у них были ровно те же три: спор, примета, образец брака. Кто-то написал, что Пахомов — это не фамилия, а прозвище физрука. Кто-то вспомнил, что слышал про мальчика, который «уехал и не доделал», но откуда слышал, сказать не смог.
Настя Дрёмова прочитала ветку, подумала и ничего отвечать не стала.
Двадцать седьмого августа Валерпалыча вызвали в район на августовскую конференцию учителей технологии. Явка обязательная, регистрация в девять, автобус из Черёмушина один, в семь утра.
Он уехал двадцать восьмого в семь.
В девять во двор школы выкатили тележку.
Нина Аркадьевна работала быстро, потому что комиссия была назначена на завтра, а двое рабочих из ремонтной бригады уходили в час. Вынесли рулон старого линолеума, стенд «Уголок по технике безопасности» с отвалившимся стеклом, три ведра без ручек, ящик с кусками ДВП и табуретку.
Табуретку Нина Аркадьевна несла сама, двумя руками, и поставила её на асфальт у баков ровно, на три ноги. Четвёртую ногу положила сверху на сиденье, чтобы не потерялась.
Потом отошла на два шага и постояла.
— Нина Аркадьевна, грузить? — спросил рабочий.
— Погоди, — сказала она.
И тут от ворот через двор пошёл мужчина.
Лет сорока с небольшим, крупный, в тёмной куртке, небритый, как бывает после ночной дороги. У обочины за воротами стояла пыльная машина с чужими номерами. Он прошёл мимо линолеума, мимо стенда, присел у баков на корточки, взял табуретку в руки и перевернул её сиденьем к себе.
Нина Аркадьевна подошла ближе.
— Мужчина, вы кто? Это школьная территория.
Он не ответил. Он смотрел на изнанку сиденья.
Там, ближе к задней царге, карандашом было написано: «Е. П. 7 „Б“».
— Я за ней, — сказал он.
Чтобы понять, что происходило дальше, придётся вернуться в май девяносто шестого года.
В седьмом «Б» тогда было двадцать восемь человек, и Женя Пахомов сидел на последней парте у окна.
Он был крупнее всех в классе на голову и на два размера обуви. Учился плохо, по русскому имел твёрдую двойку, читал вслух медленно и от этого старался не читать вслух совсем. Отвечал он, подумав, и пауза перед ответом всегда оказывалась длиннее, чем нужно классу, чтобы начать смеяться.
Мать работала на пекарне в две смены. Отца не было с его четырёх лет.
В мастерской он становился другим человеком.
Заметил это не Валерпалыч, а учительница черчения из соседнего кабинета, Римма Львовна. Она сказала ему об этом в учительской: «Мальчик у тебя там как включается». Валерпалыч тогда ответил что-то насмешливое. А через неделю дал Пахомову ключ.
Ключ от мастерской. Ученику седьмого класса. Чтобы приходил после уроков и работал, когда там никого нет.
По всем инструкциям это было нельзя, и если бы про ключ узнали, разговор был бы серьёзный: несовершеннолетний, режущий инструмент, электрический точильный станок в углу. Валерпалыч отдал ключ молча, без условий, и только сказал, чтобы дверь запирал изнутри.
За тот год Женя сделал разделочную доску, скалку на токарном, ключницу с пятью крючками и подставку под цветочный горшок. Скалку он переделывал четыре раза, потому что её вело.
А в конце апреля Валерпалыч на него сорвался.
У него в шкафу лежала личная стамеска, двенадцать миллиметров, ленинградская, с потемневшей буковой ручкой. Её ему подарил его собственный мастер в техникуме, в семьдесят девятом. Этой стамеской в школе не работал никто.
Женя её взял. Не тайком, а потому что своя тупилась, а эта лежала на виду. И с первого же движения посадил жало на гвоздь, забитый в доску кем-то до него: на кромке остался полукруглый выкус, с ноготь размером.
Валерпалыч кричал на него при всём классе. Не матом, но так, что в соседнем кабинете географии закрыли форточку. Кричал про руки-крюки, про то, что такому в мастерской делать нечего, и закончил тем, чтобы Пахомов шёл отсюда и глаза ему не мозолил.
Женя вышел и не приходил неделю.
Потом пришёл. Не сказал ни слова, сел на табурет у окна, взял оселок, взял ту самую стамеску и начал выводить выкус.
Он точил её три дня подряд, после уроков. Сводил кромку по всей ширине, чтобы не осталось завала, потом правил угол, потом доводил на мелком камне до того блеска, по которому мастера определяют работу без пробы. На третий день он попробовал жало на сосновой торцевой стружке: стамеска сняла её без нажима, одним движением.
Он положил стамеску на верстак, жалом от себя, как положено, и ушёл.
Валерпалыч не сказал ему ничего. Ни спасибо, ни прости. Он взял стамеску, посмотрел на кромку и убрал обратно в шкаф.
Последней темой того года шло соединение на прямой одинарный шип.
По учебнику полагалось сделать рамку. Женя подошёл и попросил разрешения делать табуретку. Дома, объяснил он, у бабушки на кухне качается старая, и её каждый раз подкладывают книжкой.
— Табуретку, — сказал Валерпалыч. — На шипах. Ты хоть представляешь, сколько там разметки?
— Представляю, — сказал Женя.
— Не представляешь. Ладно. Берёза на ноги, сосна на царги и сиденье. Начнёшь халтурить — разберём и выкинем.
Двадцатого мая Женя выбрал гнёзда в трёх ногах и не запорол ни одного. Двадцать второго собрал каркас насухую, проверил угольником на перекос, промазал и стянул струбцинами. Клей тогда был костный, в гранулах, его грели в клеянке на электроплитке, и запах от него стоял на весь коридор, так что старшеклассники, проходя мимо, всегда говорили одно и то же.
Двадцать четвёртого он выпилил четвёртую ногу и начал выбирать гнёзда.
И взял в них меньше миллиметра. Долото пошло чуть внутрь риски, обе стенки получились толще нужного, и шип царги встал на треть и заклинил.
— Стамеской подбери, — сказал Валерпалыч, мельком глянув. — По волоску. Не спеши, до конца недели время есть.
Времени не было.
Двадцать восьмого мая мать Жени пришла в школу за документами.
Отчим, с которым они прожили полтора года, получил место на севере, по вербовке, с общежитием и подъёмными. Ехать нужно было через три дня, потому что билеты уже взяли, а место держали до первого июня. Всё это она рассказывала в учительской, торопясь, и сама себе не верила.
Женя пришёл в мастерскую двадцать девятого вечером. Валерпалыч был там один, чинил стулья из столовой.
— Валерий Павлович, — сказал Женя от двери. — Не выбрасывайте её.
— Так доделай, — сказал Валерпалыч. — Полчаса делов. Садись, я лампу передвину.
— Нет.
— Почему нет?
Женя молчал долго, той самой своей паузой, из-за которой над ним смеялся весь седьмой «Б».
— Я приеду и доделаю, — сказал он.
Валерпалыч взял с подоконника тетрадь, ту, в которой вёл журнал выдачи инструмента, и записал на последней странице адрес, который Женя продиктовал по бумажке. Посёлок, улица, дом, корпус, квартира.
— Договорились, — сказал он. — Стоит до тебя. И ключ отдай, а то у нас с тобой обоих будут неприятности.
Женя положил ключ на верстак.
Письмо Валерпалыч отправил в октябре. Короткое, на полстраницы, про то, что табуретка стоит, и про то, что зимой у них в мастерской поставили новую печку.
В декабре письмо вернулось. На конверте стоял штамп: «Адресат выбыл».
Он отправил второе, на школу того посёлка, наугад, без номера школы, просто «средняя школа, Пахомову Евгению, седьмой класс». Это письмо не вернулось вообще. Ответа тоже не было.
В две тысячи седьмом дочь показала ему, как искать людей в интернете. Пахомовых Евгениев нашлось столько, что он бросил это занятие на второй вечер. Он не знал ни отчества отчима, ни новой фамилии матери, ни даже точного названия посёлка: бумажка с адресом была написана от руки, и в тетради он переписал её как услышал.
Тетрадь, кстати, цела. Лежит в том же шкафу, где стамеска.
А доделать табуретку сам он не мог по причине, которую однажды всё-таки объяснил. Не директору и не завхозу, а Сан Санычу, физруку, в две тысячи двенадцатом, на майские, когда они вдвоём сидели на крыльце запасного выхода.
— Доделать — это расписаться, что не приедет, — сказал он.
— Валер, ну тридцать лет скоро, — сказал Сан Саныч.
— Тридцать, — согласился Валерпалыч.
Один раз, в двухтысячном, он всё-таки подошёл к верстаку со стамеской в руке. Постоял. Положил стамеску обратно на щит, в свой контур.
Из района он вернулся двадцать восьмого августа в четырнадцать сорок.
Ему звонили и Настя Дрёмова, и Нина Аркадьевна, но телефон он с собой в зал конференции не брал принципиально, а на обратном пути автобус шёл по грунтовке, где связи нет уже лет двадцать.
Он вошёл в школьный двор со стороны ворот, с портфелем, в пиджаке поверх водолазки, потому что на конференцию полагалось прилично.
У баков стоял разобранный стенд. Рядом на бордюре сидел незнакомый мужчина, и на коленях у него лежала табуретка, сиденьем вверх.
Валерпалыч остановился метрах в пяти.
Мужчина поднял голову, встал и поставил табуретку на асфальт.
— Здравствуйте, Валерий Павлович.
— Здравствуйте, — сказал Валерпалыч.
Он не узнал его. Он честно признаётся, что не узнал: перед ним стоял крупный небритый мужик за сорок, каких в Черёмушине половина, и ничего общего с мальчиком с последней парты в нём не было.
— Пахомов, — сказал мужчина. — Седьмой «Б».
Валерпалыч сел на рулон линолеума.
Потом он объяснял это тем, что с утра не ел, а на конференции давали только чай.
Евгений Пахомов приехал из города за шестьсот сорок километров. Выехал он в полночь, один, и приехал в полдевятого утра.
Двадцать шестого вечером ему прислали ссылку на школьную группу. Прислал одноклассник, с которым они списываются раз в год, на день рождения. В ветке уже спорили про табуретку Пахомова, и он открыл четвёртую фотографию, увеличил угол кадра и увидел то, что видел последний раз в мае девяносто шестого.
Он посидел с телефоном минут сорок. Потом собрал сумку.
Дальше у него была жизнь, про которую в тот день никто не спрашивал, а потом всё-таки спросили.
Посёлок на севере, куда они уехали, оказался неудачным: отчим проработал год и запил, мать с ним развелась, и они вдвоём перебрались южнее, в город, где у матери жила двоюродная сестра. Школу он кое-как закончил, пошёл в училище на столяра, потому что больше никуда не хотел. Потом армия. Потом мебельный цех, сначала подсобником.
Сейчас у него своя мастерская на четырнадцать человек. Лестницы, двери, мебель по размеру. Двое детей, старшая дочь поступила в этом году.
Табуретку он не забывал ни одного года. Просто каждый год это выглядело одинаково: съездить надо, и надо бы поскорее, и вот в мае точно. Он не знал, жив ли Валерпалыч, работает ли он ещё, и, главное, не знал, стоит ли она там. Тридцать лет он был уверен, что её давно выкинули, и поехать значило бы убедиться в этом лично.
— Я думал, её нет, — сказал он. — Я думал, её нет году с девяносто седьмого.
Табуретку занесли обратно в мастерскую в четыре часа дня.
Нина Аркадьевна открыла дверь, включила свет и ушла, сказав, что ничего не видела и что завтра в десять комиссия.
Евгений сходил к машине и принёс свой ящик. Стамески в холщовой скатке, по размерам, рейсмус, угольник, две струбцины, брусок и кусок наждачной бумаги-нулёвки, завёрнутый в тряпку.
— У нас тут, между прочим, свой инструмент есть, — сказал Валерпалыч.
— Знаю, — сказал Евгений. — Я вашим щитом до сих пор живу. У меня в цеху такой же, с контурами. Парни ругаются.
Он поставил четвёртую ногу на верстак и зажал в переднем зажиме.
Дальше Валерпалыч рассказывает про это как про экзамен, который принимал тридцать лет.
Евгений взял стамеску двенадцать миллиметров, поставил фаску к стенке гнезда и снял первую стружку. Стружка вышла тонкая, прозрачная, как луковая шелуха, и свернулась в колечко.
Он примерил шип. Шип вошёл до половины.
Он снял ещё, с другой стенки, и подчистил дно. Примерил снова. Потом взял брусок, прошёлся по щёчке шипа с трёх движений и примерил в третий раз.
Шип сел на место с тем коротким сухим звуком, по которому столяры понимают, что посадка правильная: не болтается и не колет.
— Клей, — сказал Евгений.
— Костного нет, — сказал Валерпалыч. — Плитку в две тысячи восьмом забрали пожарные.
— У меня в машине Д3.
— Вот и неси свой Д3. А запах был на всю школу, между прочим. Ребята говорили, будто столовая наконец заработала.
Клей он наносил кистью, по обеим стенкам гнезда и по щёчкам шипа, и лишнее снял пальцем сразу, пока не схватилось. Потом они вдвоём стянули каркас струбцинами, и Валерпалыч держал угольник, пока Евгений добивал ногу киянкой, по чуть-чуть, слушая звук.
Перекоса не было. Табуретка встала на четыре ноги и не качнулась.
— Шкурить? — спросил Евгений.
— Шкурь, — сказал Валерпалыч. — Только не по риске.
Сиденье он шкурил долго, сначала восьмидесяткой, вдоль волокон, потом двести двадцатой, потом нулёвкой. Медовый загар сходил слоями, и из-под него выступала белая тёплая сосна с розоватыми годовыми кольцами.
Карандашную риску он обошёл. И надпись на изнанке сиденья, «Е. П. 7 „Б“», не тронул вообще.
— Тридцать лет её не трогал, а тут вдруг зашкурю, — сказал Валерпалыч.
Разговор случился ближе к девяти вечера, когда струбцины уже сняли и в мастерской пахло клеем и свежей сосной.
Валерпалыч сидел на своём стуле у окна и вертел в руках ту самую стамеску из шкафа.
— Ты за неё три дня выкус выводил, — сказал он. — А я тебе тогда ни слова.
— Какой выкус? — спросил Евгений.
— Ленинградская. Двенадцать. Ты её о гвоздь посадил в апреле, а я на тебя при всём классе орал. Сказал, чтобы глаза мне не мозолил.
Евгений посмотрел на стамеску, потом на него.
— Не помню, — сказал он.
— Как не помнишь.
— Валерий Павлович, не помню.
Он сказал, что помнит другое.
— Вы мне ключ дали, — сказал Евгений. — От мастерской. В седьмом классе. Мне тогда никто ничего не давал.
Валерпалыч встал и пошёл к окну, спиной, и минуты полторы смотрел во двор, где под фонарём так и лежал разобранный стенд по технике безопасности.
Тридцать лет он нёс на себе тот крик при всём классе. Тридцать лет ему было понятно, почему мальчик не приехал. А мальчик, оказывается, унёс с собой из этой мастерской совсем другое и даже не подозревал, что должен был обидеться.
Комиссия пришла двадцать девятого августа в десять утра.
Проходы в мастерской были свободны, режущий инструмент заперт в шкафу, стеллаж разобран, стенд по технике безопасности заменён на новый, из районного склада.
Табуретка стояла у двери.
Председателем комиссии был инспектор по охране труда, мужчина с папкой, которому нужно было подписать одиннадцать актов за день и который к десятому объекту уже не сильно вглядывался в детали. Он обошёл мастерскую, посмотрел на аптечку, подёргал дверцу шкафа и стал искать, куда бы сесть, чтобы подписать бумаги.
Сел он на табуретку.
Подписал акт, встал, зачем-то качнул её ногой и сказал, что мебель у них тут крепче, чем в администрации.
Алла Игоревна стояла в дверях и не сказала ни слова. Уже потом, в коридоре, она спросила у Валерпалыча, ту ли самую табуретку она видела.
— Ту самую, — сказал он.
— Валерий Павлович. Вы могли просто сказать мне.
— Мог, — согласился он.
Первого сентября на линейке про табуретку не говорили. Никакой красивой истории со сцены, никаких слов про тридцать лет и верность. Валерпалыч вообще не любит линейки и стоит на них с краю, у входа в мастерскую.
Табуретка теперь стоит в мастерской у окна, и на ней сидят. На ней сидит сам Валерпалыч, когда объясняет разметку, и садится он на неё каждый урок, потому что ноги к вечеру устают.
Инвентарный номер на неё Нина Аркадьевна так и не наклеила.
На изнанке сиденья теперь две надписи. Старая, карандашом, «Е. П. 7 „Б“». И новая, рядом, сделанная Евгением карандашом по линейке: «доделано 28.08.2026». Ниже две подписи, его и Валерия Павловича.
Через две недели Евгений привёз в школу обрезки со своего производства: дуб, ясень, немного ореха. Три коробки, которые в мастерской растащили на брелоки и разделочные доски за шесть дней. Он сказал, что будет возить раз в квартал.
А угол верстака у окна, тот самый, метр на метр, стоит пустой.
На него по-прежнему ничего не кладут. Девятиклассники уже придумали новую версию, про то, что место освящено и портит инструмент, а тот, кто поставит туда рубанок, не сдаст ОГЭ.
Валерпалыч на вопрос отвечает коротко.
— Занято, — говорит он.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
