Пианино въехало в этот дом случайно, и никто из живших там об этом не просил.
Тётя Клара, сестра отца, съезжала с квартиры. Старое вертикальное фортепиано девать было некуда: продавать жалко, выбрасывать глупо, тащить с собой на новое место невозможно. Она отвезла инструмент к родне в Роксбери, бостонский район тесных деревянных домов с наружными лестницами, и оставила у брата. Пусть постоит, потом заберу.
Забирать не пришлось никогда.
Его втащили в комнату, поставили к стене, и он занял собой полкомнаты, как занимает её всякая чужая мебель. Крышка была поцарапана, педали ходили туго, несколько клавиш западали. Инструмент был не подарком, а обузой, и в первый вечер на него поставили что-то бытовое, как на полку.
Старшему сыну в семье было десять. Он подошёл, поднял крышку, тронул клавиши и дальше от этого ящика уже не отходил. Родные потом вспоминали, что мальчика приходилось отрывать от инструмента к столу и ко сну.
Шёл 1928 год.
Звали мальчика Луис. Так его записали при рождении, в честь прадеда, но дома с самого начала называли Леонардом, и в шестнадцать лет он пошёл и поменял имя официально, чтобы документы наконец совпали с жизнью. Родился он 25 августа 1918 года в городке Лоренс в Массачусетсе, а рос уже в Бостоне.
В доме, кроме него, была младшая сестра Ширли, а через несколько лет появился и брат Бертон. Мать, Дженни, до замужества работала на шерстяной фабрике. Отец держал фирму.
Летом семья выбиралась из города в Шарон, посёлок под Бостоном с озером и дачными домами. Там мальчику доставалось то, чего в Роксбери не было: тишина, вода, веранда и целые дни, которыми можно распорядиться самому. Домашние спектакли, самодельные оперы с сестрой и соседскими детьми, роль дирижёра, режиссёра и кассира в одном лице. Публику собирали с крыльца, за вход брали мелочь.
Отца звали Сэмюэл Бернстайн, и человек это был упрямый.
В Америку он приехал подростком, в 1908 году, без языка и без денег. Первая работа нашлась на рыбном рынке в Нью-Йорке: разделка, лёд, чешуя на рукавах и запах, который не выветривается из одежды никаким мылом. Ночевал где придётся, английский учил на слух, по вывескам и по окрикам старших.
Потом он перебрался в Бостон и устроился продавать товар для парикмахерских. Работа была разъездная: чемодан с образцами, список салонов, дверь за дверью, и в каждой двери хозяйка, которой ничего не нужно.
В 1923-м он открыл собственную фирму.
Дело оказалось живое. Салонам нужно было всё сразу: гребни и щипцы, лосьоны и краски, шпильки, зеркала, сушуары, полотенца. Женщины в двадцатые стриглись коротко и завивались как никогда раньше, парикмахерские открывались на каждой улице, и человек, который привозил им товар ящиками, оказался в нужном месте.
А в 1927 году он сделал ход, после которого семья зажила иначе. Он выкупил лицензию на аппарат для перманентной завивки, единственную на всю Новую Англию. Аппарат был громоздкий, дорогой и модный до безумия. Завивку хотели все, аппарат продавал один человек, и этим человеком был Сэмюэл Бернстайн.
Это была не просто работа. Это была доказанная жизнь. Приехал ни с чем, ходил по чужим дверям с чемоданом, а теперь у него контора, свой товар и фамилия на бумагах.
И у этого дела был наследник. Старший сын, как заведено.
Музыку отец не отвергал вовсе. Он любил пение в синагоге, любил праздники, и голос у него был неплохой. Но музыка в его понимании была тем, что бывает по субботам и по случаю, а не тем, чем человек зарабатывает на хлеб.
Биографы объясняют его упрямство просто, и объяснение звучит убедительно. Там, откуда он приехал, музыкант был человеком, который ходит по чужим свадьбам и по чужим праздникам за еду и ночлег. Сегодня позвали, завтра нет. Никакой конторы, никакого товара, никакой фамилии на бумагах. Отец слишком хорошо знал, что такое неустроенность, чтобы пожелать её своему первенцу.
Поэтому, когда десятилетний мальчик попросил уроки, отец ответил отказом.
Уроки стоили немного. Давала их дочь соседей, Фрида Карп, девушка, которая сама играла неплохо и подрабатывала на своей улице. Брала она доллар за занятие. Один доллар в неделю, в семье, где деньги на фирме уже водились.
Отец не дал и доллара.
Мальчик к тому моменту уже нашёл способ заниматься без учителя. Он подбирал по слуху всё, что слышал: уличные мотивы, песни с пластинок, куски из синагогальной службы. Пальцы ставил как придётся, пользовался чем попало, зато сидел за клавишами часами. Учитель был нужен ровно для одного: чтобы это перестало быть игрой и стало умением.
Тогда ученик сам сделался учителем.
Он собрал соседских детей, тех, кто младше, и посадил их за ту самую тётину вертикалку. Показывал пальцы, счёт, первые гаммы, объяснял то, что сам разобрал неделей раньше. Брал за занятие меньше, чем платил Фриде, зато брал. Одни соседи отдавали ребёнка охотно, другие приходили посмотреть, кому они доверяют своё чадо, и видели тощего мальчишку, который сидит за клавишами и говорит с их дочерью как взрослый.
Потом появился второй заработок. В школьном джазовом оркестре по субботним вечерам нужен был пианист. Пианист нашёлся, играл танцы, подбирал модное на слух и получал за вечер свои деньги.
Сестра Бернстайна, Ширли, рассказывала об этом так: «Ленни начал давать уроки соседским ребятам и по субботним вечерам работал в школьном джазовом оркестре, чтобы добыть денег на свои уроки».
Получалась странная бухгалтерия. Мальчик учил младших, чтобы заплатить старшей, которая учила его. Отец в этой цепочке не участвовал никак.
В доме от всего этого стоял грохот. Занимался он допоздна, стены между деревянными домами в Роксбери держали звук плохо, и соседи приходили жаловаться, что спать невозможно. Разговоров о том, что мальчишка гремит на всю улицу, в той семье хватало на годы вперёд.
Отец смотрел на это год, потом второй. И сдался, но наполовину.
Карманные деньги он вернул. За уроки платить начал. Больше того, стал сам водить подростка на симфонические концерты, и со стороны это выглядело почти как согласие.
На эти концерты они ходили вдвоём. Отец надевал хороший костюм, сын сидел рядом, и в зале Бостонского симфонического человек, торговавший щипцами и лосьонами, слушал Брамса с тем же серьёзным лицом, с каким считал выручку. Он не притворялся, что ему скучно. Ему не было скучно. Просто одно дело слушать, а другое дело этим жить.
Согласием оно не было. Учителю сына Сэмюэл Бернстайн написал ясно: пусть мальчик занимается, но музыку не следует считать будущим источником заработка. То есть играй сколько угодно, а жить будешь с парикмахерского товара.
Учителя между тем пошли серьёзные. Сначала Хелен Коутс, ассистентка Генриха Гебхарда, потом сам Гебхард, лучший фортепианный педагог Бостона. У этих двоих Бернстайн занимался около семи лет, и именно там из способного мальчика сделали музыканта с настоящей школой.
Была Бостонская латинская школа, старейшая в стране, где с учеников спрашивали латынь и греческий и где никого не интересовало, что человек играет по субботам танцы. Был Гарвард, куда он поступил в 1935-м.
В Гарварде он занимался композицией, разбирал партитуры, писал музыку к студенческим постановкам и играл всё, что попадалось под руку. Там же произошли две встречи, каждая из которых стоила потом целой карьеры.
Первая случилась на студенческой вечеринке. В университет приехал дирижёр Дмитрий Митропулос, человек с репутацией и характером, и молодой студент сел ему играть. Митропулос слушал, потом сказал вещи, после которых о дирижировании начинают думать всерьёз.
Вторая встреча произошла 14 ноября 1937 года. В Нью-Йорке, на танцевальном вечере, девятнадцатилетнего Бернстайна познакомили с Аароном Коплендом, первым композитором Америки того времени. В тот день Копленду исполнилось тридцать семь. После концерта был день рождения, и гостя попросили сыграть коплендовские «Фортепианные вариации», вещь трудную и неудобную настолько, что за неё редко берутся по своей воле. Он сыграл.
Дружба, начавшаяся в тот вечер, продержалась больше полувека. Дату стоит запомнить: 14 ноября. Она вернётся ровно через шесть лет.
После Гарварда была Филадельфия и Кёртисовский институт, где Бернстайн впервые стал учиться дирижированию по-настоящему. Класс вёл Фриц Райнер, человек требовательный до жестокости. Райнер проверял студентов одним способом: садился за рояль, играл кусок партитуры и спрашивал, что звучало во второй валторне. Слышишь партитуру целиком или только верхний голос.
Летом были курсы в Тэнглвуде, в лесах западного Массачусетса, у Сергея Кусевицкого, который вёл Бостонский симфонический. Кусевицкий разглядел ученика сразу и взял его к себе ассистентом на летние сезоны. Своих детей у него не было, и к молодому дирижёру он относился так, как отец в Бостоне не относился никогда.
Именно Кусевицкий однажды посоветовал ученику сменить фамилию на что-нибудь покороче и поафишнее, вроде Леонарда С. Бёрнса: так, по его мнению, дорога наверх шла легче. Ответ ученика запомнили. Он сказал, что сделает это под фамилией Бернстайн или не сделает вовсе. Ту самую фамилию, которую отец привёз с собой подростком и поставил на бумагах своей конторы, сын менять отказался.
А между учёбой и славой был ещё промежуток, о котором вспоминают реже.
В начале сороковых, без места и без денег, Бернстайн жил в Нью-Йорке и работал у нотного издателя. Делал переложения джазовых номеров, расписывал чужую музыку для фортепиано, сидел над этим часами. Подписывал он эту работу не своей фамилией, а придуманным именем Ленни Эмбер, переведя немецкое слово «бернштейн» на английский: янтарь.
За прилавок с парикмахерским товаром он так и не встал, но и великим человеком к тому моменту не выглядел никак.
А потом случилось лето 1943 года.
Артур Родзинский, только что назначенный главным дирижёром Нью-Йоркского филармонического, искал себе ассистента. Кандидатов было сколько угодно. Выбор Родзинский объяснил в своей манере, и объяснение это потом пересказывали десятки раз. Он говорил: «Я перебрал в уме всех дирижёров, каких знаю. В конце концов я спросил у Бога, кого мне взять, и Бог сказал: возьми Бернстайна».
Газеты написали коротко: двадцатипятилетний уроженец Бостона назначен ассистентом дирижёра.
Должность звучала громко, а означала простую вещь. Ассистент сидит на всех репетициях, держит в голове всю программу до последнего такта и ждёт. Если дирижёр заболеет, опоздает на поезд, сорвёт голос, ассистент выходит вместо него. За всю историю оркестра такое случалось считаное число раз, и всерьёз к этому никто не готовился. Жалованья ассистенту платили немного, кабинета не полагалось, и оркестранты в лицо его почти не знали.
Осень шла обычная. Репетиции, партитуры, чужие концерты из зала, своя музыка по ночам.
В субботу, 13 ноября, у Бернстайна был собственный небольшой праздник. В Таун-холле давала концерт певица Жени Турель, и в программе стоял его вокальный цикл, песни, написанные от лица ребёнка. За роялем сидел автор.
Из Массачусетса на концерт приехали родители и одиннадцатилетний младший брат. Сэмюэл Бернстайн, тот самый, который когда-то не дал доллара на урок, сидел в зале и слушал, как со сцены поют песни его сына.
Приняли цикл хорошо, критики написали доброжелательно. После концерта была вечеринка, поздняя и шумная, с едой, разговорами и импровизациями за фортепиано, потому что за фортепиано этого человека сажать было не нужно.
Там-то по кругу и пошёл слух. У Бруно Вальтера, который завтра днём дирижирует Филармоническим, грипп. Может быть, он не выйдет. Может быть, выходить придётся ассистенту.
Верилось в это слабо. Вальтеру было шестьдесят семь, он вышел бы на сцену и в худшем состоянии.
И всё-таки ту ночь Бернстайн провёл не в постели, а над партитурами, просто на всякий случай.
Ту ночь он потом описывал сам: «Я сидел часов до половины пятого утра, то задрёмывая, то прихлёбывая кофе, то разбирая партитуры».
Лёг он около половины шестого. Проснулся в девять. Через час зазвонил телефон.
— Вы дирижируете, — сказал в трубку управляющий оркестра Бруно Дзирато.
Дальше выяснилось главное. Репетиции не будет. Воскресенье, музыкантов по домам не собрать, а концерт днём. Сто человек в оркестре увидят своего дирижёра ровно в ту секунду, когда он выйдет к пульту, и раньше этой секунды ни одного такта вместе они не сыграют.
И ещё одно обстоятельство. Воскресный дневной концерт Филармонического передавали по радио на всю страну.
Что это значило в 1943 году, сегодня приходится объяснять. Телевизора в домах не было, интернета не было, а радиоприёмник стоял у всех. Воскресный дневной концерт Филармонического был одной из немногих передач, которые слушала вся страна разом, от больших городов до ферм. Аудитория у дневного эфира была многомиллионная, и любой промах у пульта услышали бы все эти люди одновременно.
Бернстайн поехал к Вальтеру в отель. Тот лежал, закутанный в одеяла, с температурой, и в таком виде прошёл с ним «Дон Кихота» Штрауса: где оркестр входит тяжело, где нужно показать заранее, где солист ждёт знака, где темп поползёт сам собой.
Больше всего молодого дирижёра пугал, впрочем, не Штраус.
Пугала первая же вещь программы, увертюра Шумана «Манфред». Она начинается с паузы на сильной доле, и весь оркестр должен вступить не на счёт «раз», а сразу после него, одновременно, по одному движению руки незнакомого человека. Бернстайн говорил об этом без околичностей: если они не вступят вместе, весь концерт пойдёт насмарку.
Днём он надел свой единственный приличный костюм, двубортный, и поехал в Карнеги-холл. В аптеке при зале аптекарь, знавший его в лицо, предложил успокоительное. Бернстайн отказался и пошёл за кулисы так.
Зал в тот день был полон. Перед началом на сцену вышел Дзирато и объявил публике, что Бруно Вальтер болен и что за пульт встанет ассистент оркестра. По залу прошёл тот самый вздох, который слышал каждый, кто хоть раз приходил на концерт ради одного имени и получал взамен другое, никому не известное.
Потом вышел молодой человек двадцати пяти лет, поклонился и поднял руки.
Оркестранты смотрели на него снизу вверх и без всякого восторга. Половина этих людей играла в Филармоническом дольше, чем он жил на свете. Они знали программу назубок, знали, как её ведёт Вальтер, и прекрасно понимали, что мальчик у пульта не провёл с ними ни одной репетиции.
Оркестр вступил вместе.
После «Манфреда» зал аплодировал тепло. Дальше шла вещь Миклоша Рожи, «Тема, вариации и финал», и после неё дирижёра вызвали на поклоны четыре раза подряд. Потом было вступление к «Нюрнбергским мейстерзингерам» Вагнера. И наконец «Дон Кихот», тот самый, который утром разбирали под одеялами в гостиничном номере.
К финалу в зале уже понимали, что присутствуют не при замене. А вместе с залом это слышала вся страна: трансляция шла из Карнеги-холла на всю радиосеть, в кухни, в гостиные, в машины, в больничные палаты.
Родители на поезд в Бостон в тот день не сели. Они сдали билеты и остались.
Наутро, 15 ноября, история стояла на первой полосе New York Times, рядом со сводками с фронтов, под заголовком о молодом ассистенте, который встал за пульт вместо заболевшего Бруно Вальтера. Газета отдала этому место, какое отдают событию национального масштаба.
В том же номере вышла редакционная колонка. В ней было сказано: «Это хорошая американская история успеха. Её тёплый, дружеский триумф заполнил Карнеги-холл и разошёлся далеко по радиоволнам».
К вечеру имя знали все. За одно воскресенье человек, сидевший в зале на чужих репетициях, стал тем, о ком говорят в каждом доме, где есть радиоприёмник.
Дальше этот год покатился под гору с набранной скоростью. В январе 1944-го в Питтсбурге сыграли его первую симфонию. Весной вышел балет про трёх моряков в увольнительной, к концу года из этого балета вырос мюзикл, который пошёл на Бродвее. Приглашения от оркестров приходили пачками, и человек, у которого год назад не было ни кабинета, ни жалованья толком, выбирал, куда поехать.
И тогда репортёры добрались до отца.
Вопрос к Сэмюэлу Бернстайну был один, и задавали его с некоторым ехидством. Правда ли, что он много лет не хотел платить за уроки музыки? Правда ли, что он собирался посадить этого самого сына за прилавок с парикмахерским товаром?
Отец не стал ни спорить, ни оправдываться, ни объяснять про синагогу, про рыбный рынок и про то, как страшно жить без конторы и без товара. Он ответил коротко: «Ну откуда мне было знать, что он вырастет в Леонарда Бернстайна?»
Фраза пошла гулять в тот же день и гуляет до сих пор. В англоязычных источниках она ходит в двух близких вариантах, слово в слово их передают по-разному, но смысл держится один. Отец признал, что не разглядел, и сделал это без единого лишнего слова.
Дальше жизнь пошла быстро. Бернстайн писал балеты и мюзиклы, вёл оркестры по обе стороны океана, объяснял детям симфонии с телеэкрана так, что у экранов сидели и взрослые. А в 1958 году он стал главным дирижёром того самого Нью-Йоркского филармонического, первым уроженцем Америки на этом месте.
Хелен Коутс, та учительница фортепиано, за уроки которой когда-то шёл спор с отцом, осталась при нём на всю жизнь. Она стала его личным секретарём и проработала в этой должности десятилетия, разбирая письма и расписание человека, которого учила играть гаммы.
Сэмюэл Бернстайн дожил до всего этого. Он видел афиши с фамилией, которую сам когда-то собирался передать сыну вместе с фирмой по продаже парикмахерского товара.
Про свою фирму он, впрочем, не забыл ни на день и продолжал ею заниматься. Дело так и осталось делом, просто фамилия на вывеске к тому времени стала означать в Америке нечто совсем другое.
Самое любопытное в этой истории даже не концерт. Дублёры выручали оркестры и до 1943 года, и после, иногда с блеском.
Любопытнее другое. Почти всё, из чего собралась эта биография, пришло со стороны и не по плану. Пианино в доме оказалось потому, что тёте некуда было его девать. Деньги на первые уроки мальчик добыл тем, что в десять лет сам сделался учителем. За пульт он вышел потому, что у пожилого человека случился грипп. Даже радио, разнёсшее его имя по стране в один день, включили не ради него.
А единственный человек, который последовательно и много лет говорил «нет», оказался тем, кто нашёл для всей этой истории самые точные слова.
А вы бы признали вслух, как Сэмюэл Бернстайн, что не разглядели собственного ребёнка, или до последнего стояли бы на том, что хотели ему добра?
