Улей стоял за смородиной, на двух кирпичных столбиках, в самом дальнем углу сада.
Один. Голубой. Пустой.
Каждый апрель, когда сходил снег и земля переставала чавкать под сапогом, Егор Ильич выносил из сарая козлы, стамеску, паяльную лампу и банку краски.
Дальше всё шло в одном и том же порядке, из года в год.
Снять крышу. Вынуть рамки. Выскрести стамеской стенки. Пройти пламенем по углам, где заводится плесень. Перебрать дно, заменить подгнившие плашки. Натянуть в рамках проволоку, вставить свежую вощину. Покрасить корпус в тот же голубой цвет, что и тридцать лет назад, и оставить сохнуть на солнце до вечера.
К темноте улей стоял на своих столбиках, чистый, готовый.
Пчёл в нём не было с девяносто четвёртого года.
Оксана вошла в эту семью в две тысячи пятом, и первый её апрель в Кирсанове начался с того, что она увидела в окно, как немолодой человек в брезентовом фартуке два часа возится с пустым ящиком.
— Ром, а что это? — спросила она мужа.
— Улей.
— Я вижу, что улей. Пчёлы где?
— Нету пчёл, — сказал Роман, не поднимая головы от телефона. — Давно.
— А зачем тогда?
— Отец такой. Не лезь, ему нравится.
Двадцать лет спустя этот разговор повторялся почти дословно, только Роман успел облысеть, а телефон стал больше.
Сад у Лаптевых был большой, соток двадцать пять, с шестью яблонями, тремя сливами и грядами, которые Егор Ильич держал в порядке дольше, чем следовало бы в его возрасте.
Место под ульем было хорошее: солнце с утра, тень после полудня, за смородиной не задувает.
Оксана каждую весну прикидывала, что там можно поставить теплицу.
Про улей она знала три вещи. Он пустой. Он там стоит дольше, чем она замужем. И он в идеальном состоянии — а вот это как раз и не давало ей покоя.
Один раз, в мае восемнадцатого, она подошла и подняла крышку.
Внутри было чисто, как в аптеке. Свежая вощина, ровно натянутая проволока, ни паутины, ни мышиного помёта, ни трухи. Стенки пахли воском и палёным деревом.
Улей был не заброшенный. Улей был готовый.
Оксана опустила крышку и добавила к своей версии ещё одну строчку: старик не просто чудит, старик чудит основательно.
Версия у неё сложилась быстро и держалась все двадцать лет. Свёкор скучает по пасеке. Пасеки нет, а руки помнят, вот он и возится с последним, что осталось. Жалко ему.
Версия была удобная. Она всё объясняла и ничего от Оксаны не требовала.
Тася, свекровь, умерла в восемнадцатом. После похорон в доме стало тихо, и Оксана с Романом стали приезжать чаще: летом каждые выходные, зимой раз в две недели.
Про теплицу Оксана заговаривала осторожно и примерно раз в год.
— Егор Ильич, а если мы там теплицу поставим? Место золотое.
— Ставьте.
— А улей?
— А улей не трогайте.
— Так он же…
— Не трогайте, Оксан.
Разговор всегда кончался одинаково: свёкор уходил в сарай, а продолжать было не с кем.
Роман объяснений не искал. Он вырос при пасеке, помнил её ещё восемнадцатью ульями и в детстве качал мёд вместе с отцом, но на вопросы жены отвечал одинаково: было, кончилось, отец не рассказывает, а лезть незачем.
Соседи вопросов не задавали вовсе. Половина улицы держала что-нибудь такое же бессмысленное: у Кузьмичёвых во дворе стояла бочка под воду с дырой в дне, у Соломиных зачем-то не сносили сарай без крыши.
В апреле двадцать шестого Оксана приехала одна, в четверг, посреди недели.
Повод был серьёзный. Егору Ильичу шёл восьмидесятый, зимой он два раза падал на льду, второй раз с ушибом ребра, и врач сказал прямо: одному в этом доме зимовать нельзя.
Разговор был про переезд в город, к ним, и Оксана готовилась к нему неделю.
Свёкор встретил её во дворе с паяльной лампой в руках. Улей стоял на козлах, разобранный, рамки сохли на скамейке.
— Егор Ильич, вы садитесь. Разговор есть.
— Говори так.
Разговор пошёл плохо с первой минуты. Егор Ильич слушал, кивал, а на всё отвечал, что подумает, и по лицу его было видно, что не подумает.
И тогда Оксана, устав, сказала то, что говорила уже одиннадцатый раз за двадцать лет.
— Ну хоть улей давайте разберём. На дрова. Он пустой, а место занимает.
Свёкор поставил лампу на землю.
— Пустой, — сказал он. — Я его нарочно пустым держу.
— Как это — нарочно?
— А так. Он полным был. Я его сам опустошил, за один день, в девяносто четвёртом.
Оксана села на скамейку рядом с рамками.
Дальше Егор Ильич рассказывал минут сорок, и за эти сорок минут она не перебила его ни разу.
Пасеку он завёл в шестьдесят восьмом, в двадцать один год. Первый улей сколотил сам, из ошкуренной сосновой доски, привезённой с пилорамы на велосипеде в два приёма. Красил голубым, потому что голубая эмаль была в сельмаге, а другой не было.
К девяносто четвёртому у него стояло восемнадцать семей.
В том году всё сошлось разом. Тася в феврале упала на крыльце и сломала шейку бедра. Ходила она после этого плохо и недалеко, лежала подолгу, и лекарства, которые выписывали, в аптеке были, но стоили как половина месячной зарплаты. Зарплату на заводе, где Егор Ильич работал наладчиком, не выдавали пятый месяц.
Пасека была единственным, что стоило живых денег.
За восемнадцать семей с ульями и инвентарём давали хорошо. Покупатель нашёлся быстро, приезжал дважды, торговался вяло, потому что понимал: продавцу деваться некуда.
А в июне пришёл Витька Пахомов.
Витьке было двадцать два. Мальчишкой он таскался за Егором Ильичом по саду лет с десяти: единственный из всей улицы, кто на пасеке не махал руками и не визжал, а стоял спокойно и смотрел. Егор Ильич давал ему дымарь и разрешал держать рамку.
Потом Витька уехал в училище, вернулся с корочкой электрика, а работы в Кирсанове не было никакой. Мать у него болела, отца не было. Полгода он околачивался по посёлку, и к июню это стало заметно по нему издалека.
Пришёл он занять денег. Хотел уезжать к двоюродному брату, а на билет и на первое время не хватало.
Егор Ильич денег ему не дал.
Он вывел его в сад, к ульям, и предложил другое.
— Он у меня спросил, сколько мне надо, — рассказывал свёкор Оксане, глядя не на неё, а на смородину. — Я сказал: нисколько. Забирай.
Оксана не поняла.
— Что забирай?
— Пчёл. Всех. Семнадцать семей с ульями, медогонку, дымари, всё железо. Отдал.
— Как отдал? А деньги на лекарства?
— Достали деньги, — сказал Егор Ильич. — Заняли у сестры Тасиной, потом отдавали два года.
Он подобрал с земли стамеску и стал счищать с неё присохший воск, хотя счищать там было нечего.
— Деньги бы у него через полгода кончились, — сказал он. — И он бы вернулся туда же, откуда пришёл. А пчёлы не кончаются. Пчёлы — это дело. Ему надо было дело, а не билет.
Восемнадцатый улей — тот самый, первый, шестьдесят восьмого года — он вытряхнул последним. Семью пересадил в запасной корпус и отдал вместе с остальными.
А пустой голубой ящик поставил обратно, на два кирпичных столбика, за смородину.
Тася узнала обо всём через неделю, от соседки.
Скандал был такой, какого в доме не было ни до, ни после. Три дня она с мужем не разговаривала, на четвёртый сказала одну фразу, которую Егор Ильич повторил Оксане дословно:
— Ты, Егор, доброту свою в дом принеси, а не из дома вынеси.
Отношения выправлялись года полтора.
Виктор Сергеевич Пахомов сегодня держит девяносто с лишним семей в соседнем районе, возит мёд на ярмарки в три области и нанимает на откачку четверых. Ему пятьдесят четыре.
Каждый год в конце июля он приезжает в Кирсанов, ставит на крыльцо флягу и остаётся часа на два.
Деньги он предлагал много раз, в том числе в две тысячи двенадцатом, когда деньги были очень нужны. Егор Ильич не взял ни разу.
А ещё Виктор Сергеевич четырежды привозил отводок — молодую семью, готовую, только посади.
Свёкор отказывался все четыре раза.
— Почему? — спросила Оксана.
Егор Ильич пожал плечами и сказал очень просто, без всякого нажима:
— А ходить за ним кто будет? Мне восемьдесят.
Оксана сидела на скамейке среди сохнущих рамок и пересчитывала двадцать лет заново.
Голубую краску каждый апрель. Свежую вощину в улье, куда никто не сядет. Одиннадцать своих предложений разобрать это на дрова. Слова мужа «отец такой, не лезь». И теплицу, которую она мысленно ставила на этом месте с две тысячи шестого года.
Про переезд в город они в тот день так и не договорились.
Договорились в мае, и не про город: Роман взял отпуск, они с Оксаной перевезли к отцу свою старую мебель и стали жить в Кирсанове с апреля по октябрь, а зимовать забирать его к себе.
Теплицу поставили в другом углу сада, ближе к бане, и вышло даже удобнее.
В конце июля Оксана впервые увидела Виктора Сергеевича. Крупный мужик в выгоревшей рубахе поставил на крыльцо флягу, и они с Егором Ильичом полчаса простояли у калитки.
О чём говорили, слышно не было. Слышно было только, как свёкор смеётся.
Так, как в доме он не смеялся ни разу за двадцать лет.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
