Тетрадей было двенадцать, в клетку, по девяносто шесть листов, и лежали они в буфете, на нижней полке, стопкой, перевязанной бельевой резинкой.
Антон снял резинку, открыл верхнюю на середине и увидел ровные столбики.
«21:00. Минус 4. 745. Ветер СЗ, слабый. Облачность 10 баллов. Снег с 16:40, слабый».
И так каждый день. Одним почерком, одинаковым нажимом, без клякс и без помарок, сорок лет подряд.
Пётр Ильич умер в конце января, в больнице, на восемьдесят пятом году. Внук приехал из Ярославля разбирать дом, потому что больше было некому: мать лежала после операции, а других детей у деда не осталось.
Дом в Данилове был старый, тесный, с печкой и верандой. Разбирать его Антон собирался за выходные, а провозился две недели.
Тетради он нашёл на второй день.
Первая начиналась первого января восемьдесят шестого. Последняя запись стояла двадцать четвёртого января нынешнего года, за три дня до больницы.
«21:00. Минус 11. 761. Ветер Ю, слабый. Ясно. Дым из труб столбом».
Антон сидел на полу у буфета часа полтора и листал.
Про деда он знал немного, хотя приезжал каждое лето до института. Знал, что тот работал в леспромхозе механиком, что в девять вечера его нельзя было отвлекать, что на веранде висел градусник, а на столбе у калитки стоял какой-то самодельный флюгер из жести, который дед подкрашивал каждую весну.
Ещё Антон помнил фразу, которую слышал раз двести: «Погода в девять».
В девять вечера дед вставал, шёл на веранду, смотрел на градусник и на барометр, выходил во двор, смотрел на флюгер и на небо, возвращался, садился к столу и писал. Две минуты. Потом снова становился обычным дедом, ужинал, ругал телевизор, чинил соседям пилы.
Соседка Нина Матвеевна как-то сказала при Антоне, что Ильич человек государственный, погоду сторожит.
— Стерегу, — согласился дед. — Кто-то же должен.
Теперь Антон листал тетради и понимал, что перед ним не чудачество, а работа.
В одной из тетрадей между листами лежала бумажка, сложенная вдвое: справка на бланке, что Гущин Пётр Ильич является добровольным метеорологическим наблюдателем и передаёт данные на гидрометеостанцию в райцентре. Бланк выцвел, но печать была видна.
Значит, он не просто писал в стол. Он звонил и диктовал. Сначала по телефону в конторе, потом с домашнего.
Антон дошёл до тетради за девяносто восьмой год.
И вот тут его рука остановилась.
Между четвёртым и пятым разворотом был провал. Три листа отсутствовали. Не вырваны, не выдраны с мясом, как рвут страницы в школьных тетрадях, а срезаны у самого корешка, ровно, одним движением, лезвием.
Антон провёл пальцем по срезу. Край был гладкий, чуть волнистый в одном месте, где лезвие соскользнуло. У корешка остались три узкие полоски бумаги миллиметра по два, и на них виднелись обрубки букв.
Он посмотрел на соседние страницы.
Последняя запись перед провалом: двенадцатое мая девяносто восьмого. Первая после: шестнадцатое мая.
Не хватало тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого.
Сначала Антон подумал самое простое: закончилась паста, дед переписал набело и вложил новые листы, а старые убрал. Потом посмотрел внимательнее и понял, что вложенных листов нет, и нумерация страниц идёт с пропуском.
Он перебрал все двенадцать тетрадей, лист за листом, до последнего.
Ни одного пропуска больше. Ни одного пустого дня за сорок лет. Ни в морозы, ни в отпуск, ни когда деда клали с камнями в почке (записи за ту неделю сделаны той же рукой, только буквы мельче, и в графе «примечания» написано «палата, окно на север, показания с районного радио» — то есть он даже это честно пометил).
И только три дня мая девяносто восьмого были вырезаны бритвой.
Мать по телефону сказала, что не знает.
— Так бабушка твоя тогда и умерла, — сказала она. — В мае. Я в Ярославле была уже, с тобой на руках. Отец не звонил, потом просто написал открытку, что похоронили.
Антон спросил, какого числа.
— Четырнадцатого, — сказала мать. — Утром.
Он положил трубку и долго сидел на веранде, где висел градусник, а под ним на гвозде календарь за восемьдесят девятый год, который дед не снимал тридцать семь лет.
Бабушку Антон почти не помнил. Ему было два года.
На фотографии в рамке она стояла у белого ящика на ножках, похожего на скворечник, в халате и с планшетом в руках. Ящик Антон видел на школьных экскурсиях: метеорологическая будка.
Он поехал в райцентр, на гидрометеостанцию, с двумя вопросами и без всякой надежды.
На станции работала женщина лет шестидесяти, Ольга Тимофеевна, и она узнала фамилию сразу.
— Гущин? Пётр Ильич? Так он вчера ещё звонил, — сказала она и осеклась. — То есть в январе. Господи. Он что?
Антон сказал, что дед умер.
Ольга Тимофеевна села и минуты две не говорила ничего. Потом рассказала то, чего в доме не было записано нигде.
Наблюдательный пост в Данилове держали при леспромхозе. Работала на нём Антонина Сергеевна Гущина, техник-наблюдатель, двадцать два года. В восемьдесят пятом пост закрыли, ставку сократили, будку разобрали и увезли.
— Она сюда приезжала, плакала, — сказала Ольга Тимофеевна. — Не из-за денег. Из-за ряда. Ряд наблюдений, если его оборвать, потом уже не склеишь. Она это понимала, а начальству было всё равно.
С первого января восемьдесят шестого данные из Данилова снова пошли на станцию. Не от поста, а от частного лица, добровольного наблюдателя Гущина П. И.
— Он себе градусник поверенный выпросил и барометр, флюгер сам сделал. Она диктовала, он писал, — сказала Ольга Тимофеевна. — У неё после ожога рука не держала перо, она левой писала, коряво. А у него почерк был, вы видели.
Антон видел.
— Она диктовала двенадцать лет, — сказала Ольга Тимофеевна. — Потом её не стало, а он ещё двадцать восемь лет один. Каждый вечер в двадцать один ноль-ноль. Мы тут между собой звали его «Данилов на связи».
Антон спросил про май девяносто восьмого.
Ольга Тимофеевна поднялась, ушла в другую комнату и вернулась с журналом входящих сводок. Старые журналы на станции хранят.
Тринадцатое, четырнадцатое, пятнадцатое мая девяносто восьмого. Три строки, и в каждой из них: «Данилов — нет данных».
— Не звонил он эти три дня, — сказала она. — Мы тогда решили, телефон оборвало, гроза была сильная. А выходит, вон оно что.
Домой Антон вернулся вечером и снова сел к тетрадям.
Он искал конверт, тайник, хоть что-нибудь. Перетряс буфет, перебрал книги, снял со стены рамки, обшарил жестяную коробку из-под печенья с квитанциями.
Нашёл он всё на четвёртый день, случайно.
Последняя, двенадцатая тетрадь была толще остальных, и он думал, что она просто разбухла от старости. Оказалось, у неё под картонной обложкой, между картоном и бумажной подклейкой, лежал плоский почтовый конверт без марки и без адреса.
Клей на подклейке был свежий. Года три, не больше.
В конверте лежали три листа, сложенные вчетверо, и очки в футляре, женские, с одной треснувшей дужкой.
Антон развернул листы.
Тринадцатое мая. Четырнадцатое. Пятнадцатое.
Записи были на месте. Тот же почерк, те же столбики, температура, давление, ветер, облачность. Всё как всегда.
Он ничего не понял и стал читать заново, медленно.
На обороте третьего листа, внизу, тем же почерком, но уже дрожащим (буквы шли вкривь и вниз, нажим то пропадал, то продавливал бумагу), было написано:
«Эти три дня я не смотрел. Я был в областной. Цифры переписал из газеты, чтобы не было пропуска. Тоня умерла 14-го в 6:20. Погоды в эти дни не было».
Ниже, ещё мельче:
«Сорок лет правды и три дня вранья. Вырезал, чтобы враньё никому не досталось. Выбросить не могу».
Антон сидел на полу и держал эти три листа, и до него доходило постепенно, слоями.
Дед не вырезал память о её смерти. Он вырезал три фальшивые записи.
Сорок лет он передавал на станцию то, что видел своими глазами, с точностью до балла облачности. И только эти три дня были не его. Он их выдумал, вернее, списал из районной газеты, потому что не мог допустить, чтобы в ряду, ради которого всё и затевалось, зияла дыра.
Пока он был жив, это оставалось его личным делом.
А потом ему стало восемьдесят с лишним, он начал думать, кому всё это достанется, и решил, что тетради должны быть честными. Взял бритву и убрал ложь.
И положил её в конверт вместе с её очками, потому что в этих трёх листах была не только ложь.
Через неделю Антон отвёз тетради в райцентр.
Ольга Тимофеевна разложила их на столе и сказала, что сорокалетний непрерывный ряд по одной точке — это редкость, и что она знает, куда его передать, чтобы он не пропал.
Антон отдал одиннадцать тетрадей.
Двенадцатую он оставил себе.
Дома он купил канцелярский клей, узкую бумажную ленту и вклеил три листа обратно, на место, к обрубкам у корешка, стараясь попасть страница в страницу.
Под последней строкой пятнадцатого мая он приписал своей рукой, ровно и без сокращений: «Записи за 13, 14 и 15 мая 1998 года сделаны по данным газеты. Наблюдатель в эти дни находился в областной больнице. 14 мая умерла А. С. Гущина».
Теперь тетрадь честная целиком.
На веранде дедовский градусник висит на прежнем месте. Флюгер на столбе Антон подкрасил в мае, серебрянкой, как дед.
В доме он бывает раз в две недели, ремонтирует по мелочи и думает, продавать или нет.
А в двадцать один ноль-ноль, где бы он ни был, у него звонит телефон.
Он завёл общую тетрадь в клетку, девяносто шесть листов, и первая запись в ней стоит от третьего февраля. Пропусков пока нет.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
