Покупатель приехал в субботу, посмотрел на бежевую «шестёрку» под навесом и первым делом открыл переднюю правую дверь.
Виктор Степанович стоял в трёх шагах с тряпкой в руке. Он не крикнул. Он просто сказал:
— Закрой.
Мужчина решил, что не расслышал, наклонился внутрь и взял с сиденья свёрнутую вчетверо газету, чтобы освободить место.
Дальше был один длинный, очень нехороший момент.
— Положи, где лежало, — сказал Виктор Степанович. — И иди отсюда.
Покупатель посмотрел на Артёма, положил газету обратно и пошёл к калитке. От машины обернулся и сказал, что за такую цену найдёт себе нормальную, без концертов.
Артём догнал его у дороги, извинился и вернулся во двор злой.
— Пап, ну ты чего? Человек ехал сорок километров.
— Пусть едет обратно, — ответил отец и стал протирать зеркало.
Машину он купил в феврале девяносто шестого, в Коврове, у мужика с завода. Бежевая «шестёрка» восемьдесят девятого года, пробег сто двенадцать тысяч.
С того же февраля на правом переднем сиденье лежала газета.
Не журнал, не тряпка, не подстилка от собаки. Районная газета «Знамя», сложенная вчетверо, страницей с кроссвордом кверху. Тонкая, серая, с рыжими пятнами по краям.
Артёму тогда было одиннадцать, Марине восемь. Они сели назад, потому что дети всегда сидят назад, и ничего особенного не заметили.
Странно стало потом.
В школу их возили сзади. На дачу к бабушке сзади. В Иваново к тётке, четыре часа дороги, тоже сзади, вдвоём, локтями в бок. Артём вырос, стал выше отца на полголовы, складывался в «шестёрке» пополам и всё равно садился назад.
Один раз, лет в семнадцать, он не выдержал. Отец вышел за сигаретами, Артём открыл переднюю дверь, переложил газету на заднее сиденье, сел вперёд и вытянул ноги.
Отец вернулся, посмотрел в салон через стекло, ничего не сказал, обошёл машину, взял газету с заднего сиденья и открыл переднюю дверь.
— Вылезай.
— Пап, я не влезаю сзади.
— Вылезай, — повторил отец тем же голосом, каким говорил с покупателем через двадцать четыре года.
Артём вылез. До заправки они доехали молча, и всю дорогу он смотрел на серый прямоугольник справа от отца и думал, что тот сошёл с ума на своей машине.
У Марины была своя история.
Она выходила замуж в две тысячи девятом. Отец подогнал «шестёрку» к подъезду, вымытую, с лентами на зеркалах, и Марина в платье пошла к передней двери, потому что невеста едет впереди.
Отец открыл ей заднюю.
Платье пришлось сминать в три слоя, и до самого загса она смотрела в окно и молчала. Свекровь потом три года вспоминала, как невесту везли, будто в такси.
Соседи привыкли, что Степаныч подвезёт кого угодно, но только назад. Тётя Люда с третьего подъезда однажды под ливнем попросилась вперёд, потому что колено, и получила ту же короткую фразу:
— Люд, садись назад. Мне так удобнее.
Она села назад, а назавтра сказала Марине во дворе, что отец у неё хороший человек, но с придурью.
Мать, Тамара Николаевна, умерла в июле того же девяносто шестого. Ей было тридцать восемь. Все полгода, что у неё оставались после Нового года, отец возил её в областную больницу, сто двадцать километров в одну сторону, по три раза в месяц.
Дети этого почти не помнили. Их на эти поездки не брали.
Виктору Степановичу теперь шестьдесят восемь. Зимой он машину не заводил, летом ездил только в гараж и на кладбище. «Шестёрка» стояла под навесом чистая, как музейная, с газетой на правом сиденье. В августе Артём приехал с идеей продать её, пока она хоть что-то стоит.
Так и появился тот покупатель.
Вечером после скандала Марина осталась у отца. Артём уехал, отец сидел на кухне и чистил картошку так медленно, будто считал каждый оборот ножа. Марина села напротив.
— Пап.
— Ну.
— Тридцать лет, — сказала она. — Тридцать лет мы все сзади. Я в платье ехала на заднем сиденье. Артём сегодня перед мужиком краснел. Ты можешь просто сказать, что там за газета?
Виктор Степанович дочистил картофелину, положил нож и вытер руки о полотенце.
— Пойдём, — сказал он.
Они вышли во двор. Он открыл переднюю дверь, взял газету обеими руками, снизу, как берут с противня горячее, и понёс в дом. Положил на кухонный стол под лампу.
— Разворачивать не надо, — сказал он. — Смотри так.
Верхняя четвертушка была страницей с кроссвордом. Сетка, номер выпуска, дата в углу: четырнадцатое января девяносто шестого года.
Клетки были заполнены синей шариковой ручкой. Мелким, круглым, чуть заваленным вправо почерком, который Марина узнала раньше, чем поняла, что именно узнала.
Заполнено было не всё. Слова шли плотно до середины, а дальше сетка обрывалась и белела пустыми квадратами.
— Она в очередях разгадывала, — сказал отец. — Мы приезжали к восьми, а вызывали к часу. Сидишь и сидишь. Я курить выходил, она кроссворды.
Он показал пальцем, не касаясь бумаги.
— Вот это её последнее. Четырнадцать по горизонтали. «Река в Сибири», шесть букв. Енисей.
Марина смотрела на слово ЕНИСЕЙ, написанное печатными буквами, каждая в своей клетке.
— А на полях, — сказал отец, — читай.
На белом поле сбоку, мелко, той же ручкой, было приписано обычным письмом: «Витя, девять по вертикали не знаю. Спроси у Генки».
— Какое девять по вертикали? — спросила Марина.
— Пряность из нераскрывшихся бутонов, восемь букв, — ответил отец наизусть. — Я тридцать лет знаю это определение и не знаю ответ.
Он сел на табурет.
— Генка это Геннадий Палыч, сосед наш, он в кроссвордах был бог. Я всё откладывал спросить. А в апреле его не стало.
— Она в феврале уже плохо ходила, — сказал отец. — Я машину купил, чтоб её возить. Не для рыбалки, не пацанам показывать. Чтоб она в автобусе не тряслась. Первый раз посадил её вперёд, она эту газету с собой взяла, положила на колени и говорит: «Вить, дорога длинная, я подумаю».
Он помолчал.
— Она её так там и оставила. В машине. А в июле её не стало.
Марина спросила, почему нельзя было убрать газету в бардачок. Или под стекло, домой, где ей ничего не грозит.
— Пробовал. В девяносто восьмом, — качнул головой отец. — Она уже тогда по сгибам ломалась. Я потянул, чтобы переложить, и она треснула. Вот тут, вдоль. Ровно по её слову, по «Енисею», через две буквы. Я неделю потом на эту трещину смотреть не мог.
— И ты решил её больше не трогать вообще.
— Я решил, что она лежит, как лежит, — сказал Виктор Степанович. — На своём месте. Её никто не двигает, никто на неё не садится, ничего на неё не ставит. Тридцать лет пролежала и ещё пролежит.
Он посмотрел на дочь.
— А если бы я всем объяснял, мне бы всё это время говорили: Витя, ну сколько можно. Люд с третьего подъезда первая бы и сказала.
Марина вспомнила покупателя, который держал газету в руках и не понимал, что держит.
— Пап, а мы-то что, — сказала она. — Мы же свои.
— Свои, — согласился отец. — Только вы её плохо помните. Вы бы меня пожалели, а мне не жалость нужна была.
В сентябре Марина взяла отгул и поехала в редакцию.
Газета «Знамя» выходила до сих пор, только теперь раз в неделю и в две полосы. Подшивки лежали в дальней комнате, где пахло пылью и старой бумагой. Женщина из редакции вынесла девяносто шестой год, тяжёлую стопку на бечёвке.
Номер от четырнадцатого января нашёлся сразу. Тот же кроссворд, только чистый, без синих букв, без «Енисея» и без приписки на полях.
Ответы печатали через неделю, мелким шрифтом внизу последней полосы, между поздравлениями и объявлением о продаже сена. Марина нашла девять по вертикали и переписала слово в телефон, потому что руки почему-то дрожали.
Ей отксерили обе страницы, а когда узнали зачем, отдали и целый экземпляр из запасной подшивки.
В воскресенье она приехала домой. Отец был во дворе, менял лампочку в подфарнике. Марина положила на капот сложенную вчетверо газету, точно так же, кроссвордом кверху, только чистую.
— Это тот же номер, — сказала она. — Четырнадцатое января. В редакции нашли.
Виктор Степанович вытер руки и долго рассматривал сетку, будто искал в ней знакомое и не находил.
— Пустая, — сказал он.
— Пап, а ты вот сюда посмотри.
Она положила рядом ксерокс со следующей страницей, с ответами, и показала пальцем.
Девять по вертикали. ГВОЗДИКА.
Отец прочитал, потом прочитал ещё раз, беззвучно шевеля губами. Потом засмеялся, и смех вышел коротким, будто он сам его испугался.
— Надо же, — сказал он. — Гвоздика. Она её терпеть не могла. Я ей в компот кинул один раз, так она весь чайник вылила.
Он ещё постоял, глядя на две бумажки на капоте, и сказал:
— Тридцать лет. Восемь букв.
Старую газету в тот вечер переложили. Марина купила самую простую рамку со стеклом, и они вчетвером ладоней перенесли газету в неё, не разворачивая, кроссвордом кверху. Рамка встала на полку рядом с фотографией, где Тамара Николаевна щурится на солнце в клетчатом платье.
На переднее сиденье лёг чистый экземпляр из редакции.
В понедельник отец собрался в райцентр за таблетками и вышел к машине первым.
Марина по привычке взялась за ручку задней двери.
— Куда, — сказал Виктор Степанович и открыл ей переднюю. — Садись вперёд.
Она села. Газета лежала у неё под локтем, справа, между сиденьем и дверью, новая и хрусткая.
Отец завёл, тронулся и вырулил со двора.
Где-то на пятом километре он сказал, глядя на дорогу:
— Ручка в бардачке. Синяя.
Марина достала ручку и до самого райцентра заполняла клетки, начиная с четырнадцати по горизонтали, а отец подсказывал определения, которые помнил наизусть все эти годы.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
