Анна вернулась домой на пятый день после родов. Дочку, Ярославу — дома её уже звали Ясей, — она держала в переноске у самой груди, потому что руки после капельниц ещё гудели и слушались через раз. Такси притормозило у подъезда, водитель молча вытащил сумку из багажника, и Анна пошла к двери медленно, пробуя ногами непривычную после больничного пола твёрдость асфальта.
Первое, что она увидела ещё сквозь мутное стекло на площадке — четыре пары чужой обуви на коврике у собственной двери. Не две, не три. Четыре.
В прихожей на вешалке, где два месяца провисело одно-единственное пальто свекрови на время её визитов по выходным, теперь громоздилась ветровка на взрослого мужчину, детская куртка с капюшоном в виде ушей и ещё одна, поменьше, с зелёным пятном зелёнки на рукаве. Акварель отца — вид на Плещеево озеро, которую Анна повесила в этой прихожей в первый же день после переезда, ещё гвоздь сама вбивала, стоя на табуретке, — исчезла со стены. На её месте висело чужое зеркало в бронзовой раме, слишком большое для этого простенка.
— Анечка, наконец-то! — Таисия Петровна вышла навстречу в переднике, будто хозяйка этой кухни. Обняла осторожно, через переноску, чмокнула воздух у щеки. — Мы тут немного потеснились. У Олесеньки соседи сверху трубу прорвали в четверг, весь потолок в разводах пошёл, жить там просто нельзя. Ты ведь не против? На месяц, максимум на два, пока ремонт не сделают.
Анна кивнула. Спорить с порога, с гудящими после капельниц руками, не было ни сил, ни воздуха — Яся как раз завозилась в переноске и требовательно пискнула. Анна прошла в комнату, качая дочь, а краем глаза заметила на кухонном столе бланк — судя по печати, из МФЦ, — перевёрнутый чистой стороной вверх. Игорь метнулся к столу быстрее, чем она успела спросить, и сунул листок в ящик комода.
— Это по пособию, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Оформлял, пока ты в роддоме была. Потом покажу, там всё в порядке.
Она не стала настаивать в тот вечер. У неё была дочь на руках и швы, которые тянуло при каждом резком движении.
Неделя прошла тихо, если не считать мелочей. Ветровка на вешалке никуда не делась — рядом появилась ещё пара детских ботинок, сорок первого размера, взрослых мужских. Таисия Петровна успела переставить банки в кухонном шкафу «поудобнее», а полотенца в ванной поделила по цветам — голубые её, зелёные Олесины, розовое единственное — Анино, сдвинутое в самый низ стопки. Олеся однажды между делом, разливая чай, обронила фразу, которую Анна тогда пропустила мимо ушей:
— Мам права, зачем два раза деньги на аренду тратить, пока и тут места хватает.
Про какую аренду шла речь — Анна тогда не спросила. Не было сил спрашивать вообще ни о чём: ночи резались на куски по два часа, Яся путала день с ночью, и весь мир для Анны сузился до бутылочки, грелки и тихого скрипа половиц под чужими шагами по коридору.
Первый раз что-то тронуло её по-настоящему в среду вечером, когда она разбирала сумку, привезённую ещё из роддома, и на дне, среди пелёнок, нашла скомканную квитанцию — не свою. Успела прочитать только «Заявление о регистрации по месту жительства» и три строчки фамилий, прежде чем Игорь, вошедший в комнату с чайником, увидел листок у неё в руках и странно замер в дверях.
— Дай сюда, — сказал он резко, забирая бумагу. — Мама попросила помочь, я оформлял в МФЦ, пока ты рожала. Ничего такого. Формальность.
— Какая формальность, Игорь? — Анна отложила Ясю в кроватку, покачала её рукой, не отрывая взгляда от мужа. — Кого ты там оформлял?
— Олесю с детьми. Временно, — он пожал плечами, как будто речь шла о доставке пиццы. — У них правда крыша потекла. Куда им деваться?
— А доверенность тут при чём? — она вспомнила: перед самой госпитализацией, за два дня до планового кесарева, она сидела у нотариуса и подписывала генеральную доверенность на его имя — чтобы он мог получить свидетельство о рождении, СНИЛС, оформить пособия, пока она будет не в состоянии. Мама Игоря тогда сама предложила съездить к «знакомому нотариусу», сказала, что так быстрее и дешевле.
— Там формулировка широкая была, — Игорь наконец посмотрел на неё. — «По всем вопросам, связанным с регистрацией граждан по месту жительства». Мама сказала, это обычная фраза, её везде вписывают.
Анна промолчала. В голове тикало какое-то не то число, но додумать она не успела — зазвонил телефон, городской, который в их доме брали редко.
— Алло, — сказала она, прижав его плечом к уху и одновременно поправляя одеяло на Ясе.
— Здравствуйте, Людмила, отдел регистрации МФЦ, — представился деловой женский голос. — Уточняю данные для оформления пособия на новорождённого. У меня тут список открылся по вашему адресу… простите, я, кажется, неправильно расслышала — у вас там сейчас сколько человек зарегистрировано?
— Трое, — быстро ответила Анна. — Я, муж и дочь, мы только на неё документы оформили.
На том конце повисла пауза — короткая, но громкая тишина, из тех, что говорят больше любых слов.
— Странно, — сказала Людмила. — У меня по системе восемь человек проходит. Таисия Петровна, Олеся, двое несовершеннолетних и ещё один мужчина — временная регистрация, поданная неделю назад по доверенности от собственника.
Анна медленно опустилась на край кровати. Восемь. Не трое, которых она держала в голове все эти пять дней в палате. Восемь человек в квартире площадью пятьдесят четыре метра, которую четыре года назад купил ей отец, Виктор Степанович, за четыре миллиона двести тысяч — задолго до свадьбы, оформив сразу на неё одну, без единой доли на Игоря.
— А мужчина — это кто? — спросила она, хотя уже почти знала ответ.
— Станислав, — сказала Людмила, сверяясь с бумагами. — Указан как супруг гражданки Олеси.
Станислав, с которым Олеся уже полгода жила порознь и который, по последним разговорам за чаем, «звонит раз в месяц, и то не всегда трезвый». Прописанный в её квартире. Без единого слова, сказанного ей самой.
Анна положила трубку и посмотрела на Игоря так, что он невольно отступил на шаг к двери.
— Ты подписал согласие на прописку пятерых человек в моей квартире, пока я лежала под капельницей, — сказала она ровно, без крика, и от этой ровности ему стало явно не по себе. — Твоя мама, твоя сестра, двое детей и муж, с которым она даже не живёт.
— Это же не навсегда, — забормотал Игорь. — Мама сказала, так проще пособия детям оформлять, если прописка по месту жительства есть. И вообще — ну какая разница, прописка не собственность…
— Разница в том, что выписать зарегистрированного человека — это суд, Игорь. Особенно если там несовершеннолетние, — она встала, всё ещё держа руку на бортике кроватки, где спала Яся, и в голосе впервые прозвучало что-то жёсткое. — Твоя мама не ремонта ждала. Она застолбила место. И ты ей в этом помог, даже не прочитав, что подписываешь.
Он не нашёлся, что ответить. Просто стоял в дверях с чайником, из которого давно перестал идти пар.
Наутро Анна поехала не в поликлинику, куда собиралась записать Ясю, а к нотариусу — тому самому, у которого подписывала доверенность. Отменила её в тот же день, попросив заверенную копию отзыва. Оттуда — к знакомому Валиного мужа, юристу, с которым созвонилась ещё из машины.
— Собственность у вас оформлена только на вас, — объяснил он спокойно, полистав присланные документы. — Значит, снять с учёта совершеннолетних, которые фактически не проживают постоянно, вы можете через заявление и суд, без их согласия. С детьми сложнее — там учитывают интересы ребёнка, но раз есть другое постоянное жильё у матери, шансы у вас хорошие. Просто наберитесь терпения — это не один день.
Вечером она собрала всех на кухне — Игоря, Таисию Петровну, Олесю, ещё пахнущую чужим кремом для рук с полки в ванной. Яся спала в соседней комнате, и Анна говорила тихо, чтобы не разбудить.
— Я услышала документы, Таисия Петровна, — сказала она, глядя прямо на свекровь. — Не про потоп у Олеси. Про Станислава, который тут не живёт и не жил ни дня. Про то, что заявление подано «от собственника» — то есть от меня, хотя я в этот момент лежала под капельницей и знать не знала, что от моего имени что-то подписывают.
— Анечка, ты не так поняла, — начала было Таисия Петровна, поправляя фартук, но голос её впервые за две недели прозвучал не хозяйкой, а гостьей, которую застали врасплох.
— Я поняла ровно так, как есть, — ответила Анна. — Доверенность я отозвала сегодня утром. Заявление на снятие с учёта я подала. Тем, кому правда негде жить, — она посмотрела на Олесю, — я дам две недели, честно и в открытую, а не тайком, пока рожаю. Остальным — уже сегодня.
Никто не спорил. Таисия Петровна вышла из-за стола молча, впервые за долгое время без последнего слова.
На следующий вечер Анна сняла бронзовое зеркало со стены в прихожей, аккуратно завернула его в старое полотенце и поставила у порога — забрать, когда приедут за вещами. Из шкафа достала свёрнутую в трубочку акварель отца, ту самую, с Плещеевым озером, и повесила её обратно на старый гвоздь — тот и не покривился за эти недели, будто ждал.
Игорь стоял рядом, глядя, как она поправляет раму.
— Прости, — сказал он тихо. — Я правда не думал, что так получится.
— Документы не спрашивают, что ты думал, — ответила Анна, отступая на шаг, чтобы посмотреть, ровно ли висит картина. — Они спрашивают, что ты подписал. В следующий раз, если что-то касается этой квартиры, — сначала звонишь мне. Даже если я под капельницей.
Он кивнул. А из соседней комнаты донёсся сонный, требовательный писк — Яся проснулась, и Анна пошла к ней, оставив акварель с тихим озером висеть на своём месте, как будто оно всё это время никуда и не пропадало.
