Полгода одно и то же. В пятницу вечером звонок:
— Катюш, я завтра машинку возьму. На дачу надо.
И всё. Не спросит, не предложит бензин залить. Утром в шесть у нас под окнами хлопает дверь, а вечером я выхожу и вижу стрелку на нуле. Каждый раз на нуле.
— Ну мать же, — говорил Дима и включал телевизор погромче. — Что ты из-за литров скандал устраиваешь.
Литров. За полгода набежало на две зимние резины, если считать. Но дело даже не в деньгах было. Меня грызло другое: у Тамары Ивановны нет никакой дачи. Участок они с покойным свёкром продали ещё в двенадцатом году, я сама документы в шкафу видела, когда искала ИНН.
Куда она ездит каждую субботу, с шести утра до темноты?
Я спрашивала мягко. Спрашивала прямо. Один раз спросила при Диме, и она так посмотрела, что я осеклась.
— Катя, — сказала она тихо. — Тебе машину жалко?
И ушла на кухню мыть посуду, которую уже помыли.
В ту субботу я встала в пять. Оделась в темноте, вышла через подъезд соседнего дома и села на лавочку у мусорных баков, откуда видно нашу парковку. Мне было стыдно до тошноты. Взрослая женщина, тридцать четыре года, сижу в кустах и слежу за свекровью.
В шесть ноль пять она вышла. В руках две сумки, из тех клетчатых, полосатых, которые называют челночными. Тяжёлые: она их не несла, а тащила, перехватывая по очереди. Открыла багажник, поставила. Вернулась. Вынесла ещё одну и что-то плоское, замотанное в старое покрывало.
Она не поехала на кольцо, откуда дорога на дачи. Она свернула в сторону области. И я поехала за ней.
Восемьдесят километров. Я держалась через две машины, как в кино, и всю дорогу репетировала, что скажу. Что она врёт. Что она таскает у нас бензин и врёт в глаза сыну. Что я всё расскажу Диме, и пусть он наконец выберет.
Асфальт кончился в деревне с названием, которого я раньше не слышала. Дома с провалившимися крышами, три козы у колонки. Она остановилась у синего забора, вышла и первым делом посмотрела по сторонам — быстро, привычно, как человек, который боится, что его заметят.
Я поставила машину за автобусной остановкой и пошла пешком.
Калитка была не заперта. Тамара Ивановна уже вносила сумки в дом, и я услышала её голос, совсем не тот, каким она говорит с нами. Мягкий, будто она с ребёнком разговаривает.
— Валюш, я приехала. Я гречку привезла и масло. И лампочку, ты не вкручивай сама, я сама вкручу.
В окне мелькнуло лицо. Женщина. Худая, седая, в халате поверх свитера. Она держалась за стену, и по тому, как она держалась, я поняла: сама она не ходит.
Я стояла у калитки, как воровка, и слушала, как моя свекровь моет чужую посуду, чужой пол, чужие окна. Слышала, как она перестилает постель. Как выносит ведро. Как режет хлеб.
Потом она вышла на крыльцо, увидела меня — и не удивилась. Просто села на ступеньку, будто у неё разом кончились силы.
— Давно за мной? — спросила она.
— С шести утра.
Она кивнула. Достала из кармана мятую пачку, покрутила и убрала обратно: бросила курить пятнадцать лет назад, а пачку носит.
— Это Валя, — сказала Тамара Ивановна. — Мы с ней с восьмого класса. Она за меня в институт документы возила, когда у меня мама умерла. Шесть лет назад её парализовало, левая сторона. Сын у неё в Норильске, приезжал один раз, посмотрел и уехал. Соцработник ходит два раза в неделю, суп разогреть.
— Почему вы молчали?
Она посмотрела на меня, и я увидела, какая она старая. Не «пожилая», как мы вежливо говорим. Старая, уставшая женщина с чужими сумками в багажнике моей машины.
— А что бы я сказала, Катя? — она усмехнулась. — Что мне нужны деньги на бензин, чтобы возить продукты чужой женщине? Дима спросил бы, кто она мне. А кто она мне? Никто. Подруга.
— Тамара Ивановна…
— Я пенсию всю сюда вожу, — сказала она ровно, будто отчитывалась. — Мне много не надо, я на квартплате экономлю, свет не жгу. А бензин… бензин просить стыдно. Вот и брала. Думала, ты не заметишь, у вас же машина каждый день ездит.
Я вспомнила, как считала эти литры. Как злилась, глядя на стрелку. Как говорила Диме, что его мать нас ни во что не ставит.
— Ты Диме не говори, — вдруг попросила она. — Он начнёт: мама, ты себе туфли купи, у тебя пальто десять лет. А мне не надо туфли. Мне надо, чтобы она в тепле лежала и не одна.
Из дома донеслось слабое, надтреснутое:
— Тома? Ты с кем там?
— Со снохой, Валюш! — крикнула Тамара Ивановна и почему-то улыбнулась. — Со снохой я.
Мы вошли вместе. Валя лежала на кровати у окна, накрытая тем самым покрывалом, в которое было завёрнуто что-то плоское: это оказался обогреватель. Она смотрела на меня и всё пыталась поправить волосы здоровой рукой.
— Вы простите, у меня не прибрано, — сказала она.
В доме было идеально чисто.
Домой мы ехали вдвоём, уже в темноте. Тамара Ивановна сидела на пассажирском, прямая, как школьница, и всю дорогу молчала. Только у самого города сказала:
— Ты извини. Я неправильно поступала.
Я остановилась на обочине. Мне надо было остановиться, потому что я плохо видела дорогу.
— Тамара Ивановна, — сказала я. — В следующую субботу я вас отвезу. Мне не жалко бензина. Мне стыдно, что я полгода считала литры и ни разу не спросила по-человечески.
Дома нас ждал Дима с макаронами и обидой на весь мир, потому что мы обе не брали трубку. Он открыл рот, чтобы что-то сказать про то, как он волновался.
— Дим, — перебила я. — У твоей мамы есть подруга Валя. И с сегодняшнего дня мы ездим к ней вместе.
Он смотрел на нас двоих очень долго.
Теперь мы ездим по субботам втроём. Дима чинит, я готовлю на неделю вперёд, Тамара Ивановна моет окна и ругает нас обоих. Бензин я больше не считаю.
А по вечерам, когда стрелка на нуле, я почему-то радуюсь.
