Участок у Галины был неудобный: частный сектор на окраине, четыре улицы, собаки за каждым вторым забором и ни одного лифта, зато полтора километра пешком в одну сторону.
Зато она знала там всех.
Знала, у кого пенсия десятого, а у кого двадцать третьего. Кому нести газету к крыльцу, потому что ноги. Кто откроет и позовёт пить чай, а мимо кого лучше пройти быстрым шагом.
И знала Ивана Матвеевича с Луговой.
Он выходил к калитке к одиннадцати. Всегда. В дождь стоял под козырьком, зимой — в валенках и телогрейке, летом — в кепке, надвинутой на глаза.
— Галь, — говорил он, когда она сворачивала на его улицу. — Мне ничего?
— «Аргументы» ваши, Иван Матвеич.
— Ага. Спасибо.
Он брал газету, кивал и шёл к дому. И назавтра стоял на том же месте.
Сына его звали Володя. Он уехал в Норильск в девяносто восьмом, вахтой, и сначала писал — Иван Матвеевич сам показывал Галине конверты, гордо, как показывают документы.
Потом письма стали реже. Потом кончились.
— Занят, — объяснял Иван Матвеевич. — Там смены такие, что не до писем.
Это он говорил и на второй год, и на пятый.
Галина носила ему пенсию, газету и квитанции. Иногда — рекламный буклет из супермаркета, и он брал даже буклет, разворачивал и просматривал до конца.
Однажды в декабре она сворачивала на Луговую в минус двадцать шесть, и он стоял, как всегда.
— Галь, мне ничего?
Галина посмотрела на этого человека в валенках, на его руки без варежек, и сказала:
— Есть, Иван Матвеич. Только оно у меня в сумке под низом, я завтра донесу.
Она сама не поняла, зачем это сказала.
Вечером она сидела на кухне и злилась.
Завтра нужно было прийти и признаться, что перепутала. Или не прийти вовсе, но участок один, а Луговая — вот она.
Потом Галина встала, нашла в серванте конверт, оставшийся от каких-то бумаг, и села писать.
Писала печатными буквами, потому что почерк у неё был круглый, женский, а у мужиков он другой. Про Норильск она знала мало, поэтому написала про холод, про то, что на смене нормально, что деньги идут, что кормят, что скучает.
Подписала: «Твой сын Владимир».
Утром доехала до центрального отделения, купила марку, наклеила и опустила конверт в общий ящик — чтобы письмо прошло весь честный путь и пришло со штемпелем.
Оно дошло за три дня.
Иван Матвеевич стоял у калитки. Она молча протянула конверт.
Он взял его двумя руками, посмотрел на адрес, потом на неё.
— Пришло, — сказал он.
— Пришло.
Дед развернулся и пошёл в дом, не дочитав даже первой строчки на крыльце, — читать он собирался сидя, за столом, а не на ветру.
Галина простояла у калитки минуты три.
Дальше это стало привычкой.
Раз в месяц, обычно в конце, она садилась вечером на кухне и писала письмо от Володи. Раз в месяц ездила в центральное отделение и опускала конверт в ящик.
Ей нужно было знать матчасть, и она её узнавала: расспрашивала знакомых, у кого родня на северах, читала в интернете про морозы, про полярную ночь, про то, сколько стоит билет.
Она никогда не писала ничего сложного. Погода. Работа. Здоровье. «Батя, ты давление меряй». «Валенки не носи на босу ногу». «Про деньги не переживай, вышлю».
Денег в конвертах не было ни разу — тут Галина боялась перегнуть.
Шесть лет.
За шесть лет Иван Матвеевич ни разу не сказал ей, что письмо пришло. Просто в тот день он не спрашивал «мне ничего?» — стоял и молча ждал, когда она сама достанет конверт.
Он умер в июле, дома, тихо, в кресле у окна.
Хоронили его соседи и племянница из области. Володя не приехал, и телефон его никто не знал.
На девятый день к Галине во двор пришла соседка Ивана Матвеевича, Клавдия Ниловна, и принесла обувную коробку.
— Вот, — сказала она. — Он мне велел отдать вам. Ещё зимой, когда ему худо было. Сказал: как что — отдай Гале с почты.
Галина внесла коробку в дом и открыла её на кухонном столе.
Внутри лежали письма. Все её письма, перевязанные бечёвкой, аккуратно, по порядку — семьдесят с чем-то конвертов, самый нижний потрёпанный до мягкости, будто его открывали сотню раз.
А сверху лежал ещё один конверт, подписанный крупно, дрожащей рукой:
«Гале».
Она села и открыла его не сразу.
Внутри был тетрадный листок, исписанный с одной стороны.
«Галя, здравствуй.
Спасибо тебе. Я всё знал с первого письма. Володька так не пишет, он и в школе с ошибками писал, а тут запятые где надо. И почерк женский, ты его печатными закрывала, а буква „д“ всё равно твоя, ты мне ей квитанции подписывала двадцать лет.
Я потому и не сказал ничего. Побоялся, что перестанешь.
Ты меня, старого дурака, прости.
И ещё: ты эту привычку не бросай. На Полевой, восемь, дед Шура тоже к калитке выходит. У него дочка в Хабаровске.
И. М.»
Галина сидела на кухне с этим листком до темноты.
А в конце месяца достала из серванта конверт, купила марку и села писать печатными буквами.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
