Двадцать седьмого июня 1848 года под Тобольском, в селе Аремзянском, сгорел стекольный завод.
Небольшой, старый, построенный ещё в 1750 году. Печи там не гасли ни днём, ни ночью, в глиняных горшках варилось стекло, из него делали посуду. Для одной тобольской семьи этот завод был всем: хлебом, одеждой, учёбой детей. Держала его на себе женщина пятидесяти с лишним лет, недавно овдовевшая, мать большого семейства.
Её младшему сыну было четырнадцать. Он учился в гимназии, лучше всех решал задачи по математике и физике и терпеть не мог латынь.
В тридцать пять лет этот сын составит таблицу, которую сегодня учат в каждой школе. А почти через сорок лет после пожара напишет матери посвящение, которое и теперь невозможно читать спокойно.
Сына звали Дмитрий Менделеев.
Последыш
Он родился 27 января 1834 года по старому стилю (8 февраля по новому) в Тобольске. В семье он был семнадцатым ребёнком, последним. Восемь детей умерли совсем маленькими, троим родители даже не успели дать имён.
Отец, Иван Павлович, был человеком учёным. Окончил в Петербурге Главный педагогический институт, преподавал философию и словесность, а к рождению младшего сына служил директором Тобольской гимназии.
И в тот же год, когда появился на свет Митя, отец ослеп. Катаракта. Директор, который не видит бумаг и учеников, служить не может, и Ивану Павловичу пришлось выйти в отставку. Семья осталась на маленькой пенсии.
Через три года его повезли в Москву, к глазному врачу Петру Броссе. Операция удалась, зрение вернулось. Но вернуться к прежней работе Иван Павлович уже не смог.
Всё хозяйство легло на мать.
Женщина, которая выучилась сама
Мария Дмитриевна происходила из известной сибирской купеческой семьи Корнильевых. Её родня держала в Тобольске фабрики и типографию. Образования девочке никто не дал: гимназический курс она прошла сама, по учебникам братьев.
Когда нужда прижала, брат Марии Дмитриевны, Василий, который жил в Москве и вёл дела у князей Трубецких, выписал сестре доверенность на маленький семейный стекольный завод. Менделеевы переехали в Аремзянское, это около тридцати вёрст от Тобольска. Мать взялась за дело, в котором до того ничего не понимала.
Она вела конторские книги, искала, куда сбыть посуду, проводила ночи без сна у стекловарной печи. В одном из писем, которые сын потом собирал по всей родне и перечитывал, есть строчка: «Слёзы мои часто капают на журналы, посудные и статейные книги, но их никто не видит».
Митя рос при этом заводе. Смотрел, как речной песок в огне превращается в прозрачное стекло. Слушал разговоры стекловаров. Сражался с лопухами, как все деревенские мальчишки.
«Там, на стекольном заводе, управляемом моей матушкой, получились первые мои впечатления от природы, от людей, от промышленных дел», — напишет он уже стариком.
Мать рано заметила, что младший не такой, как все. И рано решила, что он будет учиться дальше. Где и на какие деньги, было непонятно.
Латынь на костре
В гимназию Митю отдали в семь лет, в 1841 году. Учился он неровно. По математике и физике был первым, а латынь не давалась совсем, хотя отец сам садился с ним за учебник. Нянька, когда хотела обругать мальчика посильнее, называла его «латынцем».
Русскую словесность в гимназии преподавал сибиряк Пётр Ершов. Тот самый, что написал «Конька-Горбунка». Когда-то он сам учился у Ивана Павловича Менделеева, а с 1844 года стал в гимназии инспектором, как некогда его учитель.
Был Митя обычным тобольским мальчишкой. Дрался стенка на стенку на городском мосту. Спустя много лет, когда знаменитому профессору нездоровилось, он пожаловался сыну: «Ломит всё тело так, как после нашей школьной драки на Тобольском мосту».
А ещё в Тобольске была гимназическая традиция. По окончании курса выпускники выходили на гору, на виду у всего города, и там «жгли латынь». Так это назвал сам Менделеев, когда через пятьдесят лет приехал в родной город и прошёл по тем самым улицам.
Две беды подряд
В октябре 1847 года умер отец. Мите было тринадцать.
Мать осталась одна с заводом и детьми. Самыми младшими в доме были дочь Лиза и Митя.
А через восемь месяцев, в июне 1848-го, сгорел завод. В декабре огонь добрался и до конторских построек. Восстанавливать было не на что.
Другая женщина на её месте, наверное, сдалась бы. Мария Дмитриевна рассудила иначе. Раз завода больше нет, то и держаться за Тобольск незачем. Эту мысль она носила в себе давно. Ещё до пожара она писала родным: «Я всею силою воли моей покоряюсь судьбе и утешаюсь тем, что, привыкнув к чёрным кухонным работам, смогу без горя оставить Тобольск, когда надо будет везти отсюда учиться в университет Пашу и Митю».
Теперь это время пришло.
Через полстраны на лошадях
Четырнадцатого июня 1849 года пятнадцатилетний Дмитрий окончил гимназию. Мать к тому времени продала всё, что держало семью в Сибири, и собралась в дорогу. С собой она взяла двоих: сына и дочь Лизу.
Железных дорог за Уралом тогда не было. До Москвы ехали на лошадях, больше двух тысяч километров, через леса, степи и реки. Женщине, которая всю жизнь прожила в Тобольске, было под шестьдесят. Денег хватало впритык.
В Москве остановились у брата, Василия Дмитриевича Корнильева, на Покровке. Дом у него был известный: здесь бывали литераторы, художники, профессора. Однажды заходил и Пушкин, вернувшийся из ссылки. Мать надеялась, что брат с его связями поможет устроить племянника в Московский университет.
Не помог. Помешал не экзамен и не бедность, а бумага.
Тобольская гимназия относилась к Казанскому учебному округу. По тогдашним порядкам её выпускнику была прямая дорога в Казанский университет, а в Московский его не брали. Никакие хлопоты этого не меняли.
Мать билась, ходила, просила. Всё без толку. Тогда брат Василий предложил ей практичный выход: пристроить племянника в какую-нибудь московскую канцелярию. Место, жалованье, спокойная жизнь писаря.
Мария Дмитриевна на это не согласилась. Не для того она везла сына через полстраны, чтобы он переписывал бумаги.
Письмо старого товарища
Весной 1850 года они поехали дальше, в Петербург.
В столице у Марии Дмитриевны была одна надежда. Её покойный муж когда-то окончил здесь Главный педагогический институт. Там же, только уже профессором математики, служил Дмитрий Чижов, товарищ Ивана Павловича по студенческим годам.
Задача была непростая: набор в институт шёл не каждый год, и 1850-й, как пишут биографы, был как раз годом без приёма. Чижов всё равно взялся. Семнадцатого марта 1850 года он написал письмо институтскому начальству и попросил за сына старого друга. В конце апреля подали прошение. А девятого августа Дмитрия Менделеева утвердили студентом Главного педагогического института, того самого, где учился его отец.
Мать с Лизой сняли маленькую квартирку в Эртелевом переулке, на третьем этаже. Мария Дмитриевна собиралась дождаться, пока сын встанет на ноги.
Не дождалась.
В конце сентября 1850 года, через несколько недель после того, как Дмитрий стал студентом, она умерла. Ей было пятьдесят семь. Похоронили её на Волковском кладбище.
Сыну было шестнадцать. Он остался в чужом городе, без отца, без матери, без денег, с одной сестрой.
Перед смертью мать благословила его образком. На обороте она написала несколько строк: просила быть добрым, прощалась и просила помнить мать, которая любила его больше всех.
Лиза
Лиза тоже оставалась недолго.
Весной 1852 года она умерла в петербургской больнице. Дмитрий в тот вечер приходил к ней, но по больничным правилам посетителям нельзя было оставаться после десяти часов. Он ушёл. Ночью сестры не стало, рядом с ней никого не было.
Из всей семьи, что выехала из Тобольска три года назад, в Петербурге остался он один.
«Этот уже не встанет»
После первого курса у него пошла горлом кровь. Потом снова, и так все годы учёбы. Врачи решили, что это чахотка, притом в последней стадии. В те годы такой диагноз звучал как приговор.
В январе 1853 года Дмитрий слёг в институтский лазарет. Голые стены, железные койки, мокрая петербургская зима за окном. Худой голубоглазый юноша, ослабевший от потери крови, лежал и читал, писал больше, чем позволяли больничные правила.
Институтского лекаря, доктора Кребеля, он терпеть не мог. Когда тот появлялся в палате, студент откидывался на подушку и закрывал глаза.
Однажды лекарь обходил лазарет вместе с директором института. Решив, что больной спит, он сказал над его кроватью, довольно громко, что этот уже не встанет. Сам Менделеев вспоминал этот случай и под старость, ворчливо, но без злобы.
Что делает восемнадцатилетний человек, когда слышит такое о себе? Этот дождался, пока врач уйдёт, приподнялся с подушек и сел приводить в порядок записи лекций.
Директор предлагал перевести его доучиваться туда, где теплее. Дмитрий отказался. Уезжать от институтских профессоров и книжных шкафов он не хотел.
И выжил.
Много лет спустя выяснилось, что никакой чахотки у него не было. Кровь шла из-за порока сердечного клапана, не смертельного и при разумной жизни даже не очень опасного. Приговорённый студент прожил семьдесят три года.
Золотая медаль
В 1855 году Дмитрий Менделеев окончил институт по первому разряду, с золотой медалью. Ему был двадцать один год.
Здоровье всё ещё тревожило. Известный петербургский врач Николай Здекауэр посоветовал ехать на юг, и молодого учителя отправили преподавать естественные науки в южную гимназию. Здекауэр же попросил, чтобы юношу там осмотрел Николай Пирогов, самый знаменитый хирург России.
Пирогов выслушал, осмотрел и вынес вердикт, который Менделеев запомнил на всю жизнь:
— Вы нас обоих переживёте.
Так и вышло.
Юг надолго его не удержал. Уже весной 1856 года Менделеев вернулся в Петербург, а осенью, двадцати двух лет от роду, стал магистром химии. Вторую свою диссертацию он посвятил кремнезёмным соединениям, то есть тому самому песку, из которого в Аремзянском варили стекло.
С 1857 года он читал лекции в Петербургском университете. Первая лаборатория состояла из двух тёмных закопчённых комнат с каменным полом и пустыми шкафами. Пробирок в Петербурге купить было негде, резиновые трубки для приборов химик делал сам. Вытяжки не было, и от едкого дыма приходилось выбегать во двор, в дождь и в мороз.
Квартира с газом
В 1859 году его отправили в научную командировку за границу. Он выбрал Гейдельберг, где тогда работали лучшие химики и физики Европы: Бунзен, Кирхгоф, Гельмгольц.
Но в лаборатории Бунзена не было условий для тонких опытов, которые задумал Менделеев. Тогда он устроил лабораторию у себя: провёл в съёмную квартиру газ, одну комнату отдал под очистку веществ, другую под измерения. В Бонне знаменитый стеклодув Гесслер сделал ему около двадцати термометров и приборы для измерения удельного веса. Мастер стекла снова оказался рядом, как в детстве.
В 1861 году Менделеев вернулся в Петербург. Надо было на что-то жить.
Выручило издательство «Общественная польза». Оно предложило молодому химику написать учебник. Уже в июне последняя корректура ушла в печать, а к октябрю вышла «Органическая химия». Академики Зинин и Фрицше в отзыве назвали её «редким явлением самостоятельной обработки науки». В 1862 году Академия наук присудила автору полную Демидовскую премию: тысячу четыреста двадцать восемь рублей.
Двадцативосьмилетнего преподавателя впервые заметила вся научная Россия. Но главное было впереди.
Учебник, которого не было
В 1865 году Менделеев стал профессором Петербургского университета, а с 1867-го читал студентам общую химию. И тут обнаружилась неприятная вещь. Хорошего курса общей химии, по которому можно учить, просто не существовало.
Тогда он сел писать его сам. Так в 1868 году начались «Основы химии».
Учебник требовал порядка. Химиков в то время знали около шестидесяти элементов, и каждый жил будто сам по себе. У одних атомный вес был известен точно, у других с ошибками. Свойства одних были похожи, другие ни на кого не походили. Как рассказывать студентам о шестидесяти разрозненных веществах, чтобы из этого получилась наука, а не опись склада?
Менделеев завёл карточки. «Я написал на отдельных карточках каждый элемент и его соединения», — рассказывал он потом. Раскладывал их, перекладывал, искал, где проходит связь между весом атома и характером вещества.
День, когда он не уехал
На понедельник, 17 февраля 1869 года, у профессора была назначена поездка. Вольное экономическое общество поручило ему осмотреть артельные сыроварни в Тверской губернии.
Он никуда не поехал.
В тот день Менделеев закончил работу, которую назвал «Опыт системы элементов, основанной на их атомном весе и химическом сходстве». Рукопись в тот же день ушла в типографию, с пометками для наборщиков и датой: 17 февраля 1869 года.
Ему было тридцать пять лет.
На сыроварни он всё-таки уехал, но позже. А сообщение о его открытии на заседании Русского химического общества вместо автора зачитал коллега, химик Николай Меншуткин. Особого интереса доклад тогда не вызвал. Весной листки с таблицей разослали химикам, и в апреле 1869 года её напечатал немецкий журнал. Так о ней узнал весь научный мир.
Прошло два года, и Менделеев сделал шаг, на который мало кто решился бы. В таблице зияли пустые клетки. Он заявил, что там стоят элементы, которые ещё никто не нашёл, и описал их заранее: вес, плотность, свойства. В 1875 году француз Лекок де Буабодран открыл галлий. В 1879-м швед Нильсон открыл скандий. В 1886-м немец Винклер открыл германий. Все три оказались на своих местах, почти с теми свойствами, что предсказал русский профессор.
Приснилось?
Про таблицу Менделеева до сих пор рассказывают, что она ему приснилась. Уснул, мол, профессор после тяжёлого дня, увидел во сне, как расставить элементы, проснулся и записал.
Корни у этой истории есть. Геолог Александр Иностранцев записал в мемуарах, что однажды застал Менделеева в превосходном настроении («он даже шутил, что было крайнею редкостью»), и тот рассказал, что во сне увидел таблицу вполне ясно.
Всерьёз сам Дмитрий Иванович отвечал на это иначе. Репортёру «Петербургского листка» он сказал:
«Я над ней, может, двадцать пять лет думал, а вы полагаете: сидел, и вдруг пятак за строчку, пятак за строчку, и готово…!»
Двадцать пять лет. Если отсчитать назад от 1869-го, получится середина сороковых. Тобольск, стекольный завод в Аремзянском, горшки с расплавленным песком и мальчик, который смотрел в огонь.
Посвящение
В 1887 году вышла его большая работа «Исследование водных растворов по удельному весу». Знаменитому профессору было пятьдесят три года. Матери не было на свете уже тридцать семь лет.
Первую страницу книги он отдал ей:
«Это исследование посвящается памяти матери её последышем. Она могла его возрастить только своим трудом, ведя заводское дело; воспитывала примером, исправляла любовью и, чтобы отдать науке, вывезла из Сибири, тратя последние средства и силы. Умирая, завещала: избегать латинского самообольщения, настаивать в труде, а не в словах, и терпеливо искать божескую или научную правду, ибо понимала, сколь часто диалектика обманывает, сколь многое ещё должно узнать, и как при помощи науки, без насилия, любовно, но твёрдо устраняются предрассудки и ошибки, а достигаются: охрана добытой истины, свобода дальнейшего развития, общее благо и внутреннее благополучие. Заветы матери считает священными Д. Менделеев».
Латынь, над которой он мучился в Тобольске, попала и сюда. Только теперь она стала «латинским самообольщением», и понимать это, видимо, надо как учёность ради красивых слов. Мать завещала ему «настаивать в труде, а не в словах».
В 1899 году, через полвека после отъезда, Менделеев в последний раз побывал в Тобольске. Дома, где жила семья, уже не было, он сгорел, и на его месте рос бурьян. А вокруг, как он написал, «всё то же, начиная от досчатых тротуаров и уличной слякоти».
Съездил он и в Аремзянское, туда, где когда-то стоял материнский стекольный завод. Где мать проводила ночи у печи, а мальчишка смотрел, как из песка получается стекло.
