Большой концертный зал, конец пятидесятых. Публика в вечерних платьях и тёмных костюмах, на сцене чёрный рояль и банкетка перед ним. Из-за кулис выходит невысокий человек в отличном костюме, с зачёсанными назад волосами и широкой улыбкой. Под мышкой у него толстая книга.
Он кланяется, кладёт книгу на банкетку и садится сверху. Только теперь его руки ложатся на клавиатуру как надо.
Книга эта не ноты и не сборник пьес. Это телефонный справочник Манхэттена, тысячи страниц с фамилиями и номерами. Человек с книгой ростом пять футов два дюйма, примерно метр пятьдесят семь. Без справочника ему за роялем неудобно.
Иногда, вспоминали музыканты, он устраивал из этого маленький номер. Садился на справочник, ёрзал, морщился, будто что-то мешает. Потом вставал, аккуратно вырывал одну-единственную страницу, снова садился и с довольным видом кивал залу: вот теперь в самый раз. Зал хохотал ещё до первой ноты.
А потом он начинал играть, и смеяться переставали. Левая рука ровно и упруго отбивала ритм, будто гитарист в оркестре бьёт по струнам. Правая чуть запаздывала, догоняла, рассыпала аккорды. Сам пианист при этом что-то мычал и напевал себе под нос, и на многих записях это мычание слышно до сих пор.
Его зовут Эррол Гарнер. За роялем он сидит с трёх лет. Нот он не читает и никогда не читал. Ни одной. Ему это не мешало сочинять музыку, которую потом пели Джонни Мэтис, Сара Вон, Фрэнк Синатра и Этта Джеймс.
Шестой ребёнок с Норт-Сент-Клер-стрит
Эррол Луис Гарнер родился 15 июня 1921 года в Питтсбурге, в районе Хилл, где тогда жили в основном чернокожие семьи. В некоторых справочниках стоит 1923 год, но большинство источников сходятся на двадцать первом.
Детей в семье было шестеро, и Эррол оказался младшим. Точнее, младшими были сразу двое: у него был брат-близнец Эрнест. Старше их были сёстры Марта и Рут и брат Линтон, который тоже потом станет профессиональным пианистом.
Музыка в этом доме звучала постоянно. Мать, уроженка Стонтона в Виргинии, окончила в Питтсбурге колледж Эйвери и пела в церковном хоре. Голос у неё был глубокий, контральто. В том же хоре пел и отец. Он мечтал стать концертным певцом, но ему мешала астма. По воспоминаниям знакомых, почти каждый в семье на чём-нибудь играл, а пели почти все.
Вечером, укладывая детей, мать ставила пластинки на патефон. Наутро самый младший забирался на табурет у пианино и повторял то, что слышал перед сном. Без нот, без подсказок. Просто садился и играл.
Ему было три года.
Старших детей учила музыке приходящая учительница, мисс Мэдж Боумен. Малыш крутился рядом, слушал и запоминал. Стоило учительнице показать что-нибудь сёстрам, он тут же повторял это на клавишах. Старшая сестра Марта потом вспоминала, что он играл «точь-в-точь как мисс Боумен».
Старший брат Линтон, на шесть лет старше, тоже пошёл в пианисты. В Питтсбурге Эррол ещё долго оставался в его тени: в местных клубах сначала знали Линтона Гарнера и только потом его младшего брата.
Ученик, которого не смогли научить
Лет в шесть Эррола тоже отдали мисс Боумен. Мама записала его на уроки, в доме появились учебники. Казалось бы, всё как у людей: гаммы, этюды, ноты.
Только нот мальчик читать не стал. Учительница задавала пьесу, он слушал, как она её играет, и потом исполнял задание на слух. В учебники он так и не заглядывал. Мисс Боумен довольно быстро поняла, в чём дело. Ученик не разбирал знаков, он просто запоминал всё на слух.
Кончилось тем, что учительница перестала с ним заниматься. Учить мальчика, который запоминает пьесу с одного раза и не желает смотреть в ноты, ей было нечему.
Так Эррол Гарнер и остался музыкантом, который играет на слух. На всю жизнь. Через много лет, когда он будет собирать полные концертные залы в Нью-Йорке и Париже, нот он по-прежнему читать не будет.
Сам он объяснял это просто. Журналисту журнала «Тайм» он однажды сказал: «Мне это дал Господь, а я стараюсь развивать».
Kan-D-Kids в эфире
К семи годам соседи уже вовсю звали маленького Эррола поиграть. За это ему перепадали пятаки и десятицентовики. А потом его взяли на радио.
На местной станции KDKA выступал детский ансамбль с конфетным названием, в разных источниках его пишут то Candy Kids, то Kan-D-Kids. Семилетний Эррол стал у них пианистом. Его игра звучала из приёмников по всему Питтсбургу.
Один биограф уточняет, что ансамбль выступал и на станции KQV, но в большинстве рассказов, в том числе в материалах Питтсбургского университета, где теперь хранится его архив, звучит KDKA. Одно совпадает везде: в радиоэфир он впервые попал семилетним.
В одиннадцать лет он уже играл на речных пароходах. По Аллегейни тогда ходили суда с танцевальными круизами, на палубе играл оркестр, пары танцевали до ночи. Рассказывают, что мальчишка тайком выбирался из дома, чтобы успеть к отплытию от пристани на Вуд-стрит в центре города.
Ещё он играл на квартирных вечеринках, где хозяева собирали с гостей деньги за вход, чтобы заплатить за жильё. Пианист на таких вечеринках был главной приманкой.
Туба и полдня у мистера Маквикера
В 1935 году Эррол пошёл в старшую школу имени Джорджа Вестингауза. Школа эта для Питтсбурга особая: там учился Билли Стрейхорн, будущий соавтор Дюка Эллингтона, а позже Ахмад Джамал. Музыку там вёл Карл Маквикер, руководитель школьных оркестров.
Маквикер дал новенькому тубу. Невысокий паренёк с огромным медным инструментом маршировал в школьном оркестре на футбольных матчах. А с уроков он то и дело сбегал, чтобы посидеть на репетициях оркестров Маквикера. Сбегал так часто, что школа махнула рукой и разрешила ему проводить половину учебного дня у музыкального руководителя.
Говорят, именно Маквикер дал ему совет, который любой другой педагог счёл бы безумным. Не брать уроков. Не учиться «правильно». Сохранить то, что у него есть, потому что такого слуха никакие уроки не дадут.
Не всем в Питтсбурге этот слух казался достаточным. Когда Эррол попробовал вступить в местный профсоюз музыкантов, ему отказали. Причина простая: он не умел читать ноты. Без членства в профсоюзе на хорошую работу в городе рассчитывать было трудно.
Пройдёт двадцать лет, и тот же профсоюз сам примет его в почётные члены. Случится это в 1956 году, когда Гарнер уже будет состоять в профсоюзах Нью-Йорка и Лос-Анджелеса и его пластинки будут продаваться по всей стране.
А пока он играл, где брали без бумаг. С конца тридцатых он работал в оркестре питтсбургского саксофониста Лероя Брауна, подрабатывал по клубам, время от времени ездил в Нью-Йорк аккомпанировать певицам. Учиться у кого-то кроме своего слуха он так и не стал. Иногда ему приходилось играть в оркестре по чужим аранжировкам, расписанным нотами. Тогда он садился в угол и слушал, пока не запоминал на слух всё, что ему предстояло сыграть.
Кстати, однажды учить его нотам взялась сама Мэри Лу Уильямс, знаменитая пианистка, которая тоже выросла в Питтсбурге. Довольно быстро она отступилась. По её словам, он родился с тем, чего большинство музыкантов не добьются и за всю жизнь.
Квартира датского барона
Летом 1944 года Эрролу Гарнеру исполнилось двадцать три, и он переехал в Нью-Йорк. Насовсем.
Нью-Йорк середины сороковых был для джазмена чем-то вроде Мекки. На Пятьдесят второй улице клубы стояли один к другому, в Гарлеме играли до утра. Гарнер нырнул во всё это сразу. Ходили рассказы, что одно время он выступал в трёх клубах за вечер, перебегая из одного в другой. Ненадолго он прибился к трио басиста Слэма Стюарта.
Первые записи Гарнера появились не в студии. В конце 1944 года он играл в квартире Тимме Розенкранца, датского барона, который обожал джаз, писал о нём и водил дружбу с половиной музыкантов Нью-Йорка. Хозяин записал, как Гарнер играет у него в гостиной. Эти домашние записи много позже выпустит фирма Blue Note, целых пять пластинок под общим названием «Увертюра к рассвету».
Дальше всё пошло быстро. В середине сороковых он записал на фирме Savoy мелодию «Лора» из одноимённого фильма. Пластинка разошлась огромным для джаза тиражом, по данным питтсбургских историков музыки, почти в полмиллиона экземпляров. Гарнер ненадолго перебрался в Лос-Анджелес, играл в концертах «Джаз в филармонии», которые устраивал продюсер Норман Гранц. В 1947 году он записался с самим Чарли Паркером на сессии, где родилась пьеса «Cool Blues».
В 1949 году журнал Newsweek назвал его «человеком, для которого изобрели фортепиано».
«Я просто играю то, что чувствую»
К началу пятидесятых он уже был звездой. В январе 1952 года журнал «Тайм» писал, что за предыдущий год Гарнер, которому тогда было тридцать, заработал почти сто тысяч долларов. У него была квартира на Манхэттене и дом в пригороде Нью-Йорка, Уайт-Плейнс. Пианино, как отметил журнал, у него дома не было.
Корреспондент «Тайма» описывал, как Гарнер играет в клубе: склоняет голову набок и мычит обрывки мелодии голосом, в котором, как выразился автор, «души больше, чем тела». Спросили, как он сочиняет свои импровизации. Гарнер ответил: «Я просто играю то, что чувствую». И добавил, что в какой-то момент нащупывает настроение, которое его самого заводит, «и тогда меня уносит».
Свободное время он, по его словам, иногда тратил на гольф, а большую часть просто отсыпался.
Его музыкальная память поражала даже коллег. Рассказывали, что после концерта советского пианиста Эмиля Гилельса Гарнер сел за инструмент и сыграл по памяти большую часть программы. Классику, которую слышал один раз.
Одну и ту же вещь дважды одинаково он почти никогда не играл. «Мне просто неуютно играть её так же», — объяснял Гарнер. Однажды на ужине в отделении YMCA ему достался расстроенный инструмент. Гарнер сыграл и на нём, а потом сказал: «Это заставило меня немного подумать».
В 1950 году у него появился менеджер, Марта Глейзер. Она вела его дела больше четверти века, и других клиентов у неё не было. Вдвоём они завели строгое правило: никаких залов, где публику делят по цвету кожи. Для Америки начала пятидесятых правило было смелым.
Радуга по дороге в Чикаго
Теперь самое известное. Летом 1954 года Гарнер летел из Сан-Франциско в Чикаго. Реактивных лайнеров тогда ещё не было, винтовой самолёт шёл с посадкой в Денвере. Впереди, в Чикаго, ждала запись на фирме Mercury.
Что было дальше, известно в нескольких версиях. Одни рассказывают, что самолёт ещё стоял на полосе и пианист смотрел в иллюминатор на туман. Другие переносят дело на рейс из Чикаго в Нью-Йорк. Третьи говорят, что он просто летел и думал о любимой женщине. Но сам Гарнер рассказывал эту историю так, и его рассказ записал барабанщик Арт Тейлор, собиравший беседы с джазменами.
«Я написал „Мисти“ из-за красивой радуги, которую увидел, когда летел из Сан-Франциско в Чикаго», — говорил Гарнер.
За окном была радуга. Позже, пересказывая эту историю, часто добавляли, что она светилась сквозь дымку и влажную морось, отсюда и название: misty по-английски значит «туманный», «подёрнутый дымкой».
Мелодия пришла сразу. Записать её Гарнер не мог: нот он не знал, и карандаш с нотной бумагой ему бы ничем не помогли. Оставалось одно: держать её в голове.
Он закрыл глаза и начал наигрывать пальцами по собственным коленям, как по клавишам, и мычать мотив себе под нос. Снова и снова, чтобы не забыть. Женщина в соседнем кресле, по его словам, смотрела на него с тревогой. Она решила, что пассажиру плохо.
Пассажиру было прекрасно. Когда самолёт приземлился, мелодия была готова целиком, и Гарнер решил, что поставит её на ближайшую запись.
Так и вышло. 27 июля 1954 года в чикагской студии его трио записало «Мисти». Как рассказывают на официальном сайте, посвящённом Гарнеру, вещь легла на плёнку с одного вдохновенного дубля. Осенью того же года запись вышла, а потом вошла в альбом «Контрасты».
Слова к мелодии сочинил поэт-песенник Джонни Берк. Широкую славу песне принёс Джонни Мэтис: его версия 1959 года разошлась миллионным тиражом, и «Мисти» стала его визитной карточкой. Потом её пели Сара Вон, Фрэнк Синатра, Этта Джеймс и ещё сотни исполнителей. В 1971 году Клинт Иствуд снял триллер, название которого прямо отсылало к песне: «Сыграй мне „Мисти“». В 1991 году оригинальную запись Гарнера внесли в Зал славы «Грэмми».
Мелодию, которую поют уже семьдесят лет, сочинил человек, не умевший записать ни одной ноты. Он просто промычал её себе под нос где-то между Денвером и Чикаго.
Магнитофон за кулисами
Через год с небольшим случилась вторая история, которая сделала имя Гарнера известным далеко за пределами джазовых клубов. И опять всё вышло почти случайно.
19 сентября 1955 года он играл в Кармеле, крошечном курортном городке на тихоокеанском побережье Калифорнии. Концерт шёл в актовом зале местной школы Sunset, построенной в духе готического возрождения. Устраивал вечер Джимми Лайонс, который вёл в Кармеле концертную серию. С Гарнером на сцене были басист Эдди Калхун и барабанщик Дензил Бест.
Публика собралась своеобразная. Помимо местных жителей, в зал на автобусах привезли солдат из соседнего Форт-Орда. Принимали они горячо.
Условия были так себе. Акустика в зале оказалась плохой, рояль, как потом признавали в звукозаписывающей компании, был слегка расстроен. Бас и барабаны на плёнке звучат глухо, будто из соседней комнаты.
Плёнку, кстати, никто специально не заказывал. Концерт записывал звукоинженер армейской радиосети Уилл Торнбери, большой поклонник джаза. Записывал для себя и сослуживцев, чтобы потом послушать.
А за кулисами Марта Глейзер заметила работающий магнитофон. Она забрала плёнку, собрала из неё альбом и отнесла Джорджу Авакяну, который руководил джазовым отделом фирмы Columbia. Авакян послушал и решил выпускать.
Пластинку назвали «Концерт у моря». К 1958 году её продали больше чем на миллион долларов, по меркам того времени это была «золотая» пластинка. Она стала одной из самых продаваемых джазовых записей своего времени.
Живой концерт с расстроенным роялем, глухими барабанами и солдатами в зале. Записанный любителем для себя. Без единой ноты на пюпитре.
Справочник в контракте
В 1958 году с Гарнером подписал контракт Сол Юрок. Имя это в мире концертов значило очень много. Юрок привозил в Америку великих балерин, оперных певцов и скрипачей, его афиши висели у главных залов страны. С джазовыми музыкантами он не работал. Гарнер стал первым и, как пишут архивисты Питтсбургского университета, единственным джазменом в его списке.
Теперь пианист, которого когда-то не взяли в городской профсоюз, выходил на сцены, где обычно играли классику. И тут вставал вопрос, смешной только на первый взгляд: на чём ему сидеть.
Банкетки в больших залах рассчитаны на пианистов обычного роста. Не всякая регулируется по высоте. А Гарнеру, при его метре пятидесяти семи, нужно было сидеть повыше, иначе руки ложились на клавиши под неудобным углом.
Решение он нашёл давно, ещё в клубах. Телефонный справочник. Толстый, плотный, удобный, и найти его можно в любом городе мира.
Но Гарнеру подходил не любой. По сообщению Питтсбургского университета, по контракту с Юроком пианист требовал предоставить ему справочник именно Манхэттена, чтобы сидеть на нём во время игры. Говорили, что этот том он потом стал возить с собой на гастроли. По одним воспоминаниям, ему хватало одной книги, по другим, под ним лежала целая стопка справочников. В 1965 году газета «Нью-Йорк таймс» озаглавила заметку о его концерте в клубе Village Gate так: «Возвращение Эррола Гарнера: телефонная книга по-прежнему его реквизит».
Один журналист вспоминал, что даже в Карнеги-холле Гарнер клал на банкетку манхэттенский справочник. Великий зал, где выступали Рахманинов и Горовиц, и толстая телефонная книга на табурете пианиста, который не знает нот.
Над этим можно было бы смеяться. Но Гарнер успевал посмеяться первым: тот самый номер с вырванной страницей он придумал сам.
Что осталось в архиве
В 2015 году Марта Глейзер передала архив Гарнера Питтсбургскому университету. Того самого города, где мальчика когда-то не пустили в профсоюз. Там хранятся письма, контракты, фотографии, записи концертов, награды. Есть даже бумажная салфетка из парижского джаз-клуба, на которой кто-то набросал его портрет.
И есть телефонный справочник. Тот, на котором он сидел.
Если собрать всю историю вместе, получится вот что. Младший из шестерых детей, который в три года повторял на пианино пластинки, услышанные перед сном. Ученик, от которого отказалась учительница музыки. Семилетний пианист детского ансамбля на питтсбургском радио. Мальчишка, сбегавший на танцевальные пароходы. Парень, которого не взяли в профсоюз. Музыкант, сочинивший мелодию для миллионов в кресле самолёта, отбивая ритм по коленям. И пианист, который выходил к роялю в Карнеги-холле с телефонной книгой под мышкой.
Ноты он так и не выучил. Ему хватало слуха, памяти и, как он сам говорил, того, что дал ему Господь.
А вы помните, где впервые услышали «Мисти»?
