Нью-Йорк, лето 1937 года. Рокфеллер-центр, этажи радиокомпании NBC. В студии пахнет нагретыми лампами и чужими духами, за стеклом сидит продюсер, перед микрофоном стоит студентка из Теннесси.
Ей двадцать один. Она приехала на каникулы, прихватив с собой ворох нот, южный выговор и твёрдое решение петь на большом радио. Целое лето она ходила по прослушиваниям, и вот наконец её вызвали туда, куда мечтает попасть каждая певица Америки.
Аккомпаниатор кивает и берёт первые аккорды. Вступление. Ещё такт. Девушка открывает рот.
Звука нет.
Ни одной ноты. Горло будто сжали рукой. Аккомпаниатор доигрывает вступление ещё раз, продюсер за стеклом ждёт, а она стоит перед микрофоном и молчит. Потом разворачивается и выбегает из студии в слезах.
Через несколько лет эту девушку будут слушать миллионы. Её пластинки разойдутся сотнями тысяч, газета назовёт её голос «гладким, как шёлк», у неё будет собственная передача на телевидении, и вся страна будет ждать, когда в конце эфира она пошлёт зрителям свой знаменитый воздушный поцелуй.
Только звать её будут совсем не так, как записано в метрике.
Девочка, которую звали Фанни
По документам её звали Фрэнсис Роуз Шор. Родилась она в 1916 году в Винчестере, маленьком городке в штате Теннесси. Дома и в школе девочку называли просто Фанни.
Её родители приехали в Америку из России. Шоры были в Винчестере единственной еврейской семьёй, и в маленьком набожном городке среди соседей-протестантов они всегда чувствовали себя немного чужими. Отец, Соломон Шор, держал в городе лавку с мануфактурой: ситец, пуговицы, рабочие штаны, отрезы на платья. Мать, Анна, урождённая Стайн, в юности мечтала об оперной сцене и всерьёз занималась голосом. Была в семье и старшая сестра, Бесси, на восемь лет старше.
Маленькая Фанни пела постоянно. Пела дома, пела во дворе, а иногда и прямо в отцовской лавке, для покупателей. Люди, зашедшие за ситцем и пуговицами, задерживались у прилавка и слушали. Девочке это нравилось больше всего на свете.
В полтора года она заболела полиомиелитом, и правая нога отказала. Мать годами массировала ей ногу, грела горячими компрессами, а когда дочь подросла, отвела её в бассейн, на балет и на теннисный корт. Нога окрепла, девочка выросла спортивной и подвижной, хотя след болезни остался с ней на всю жизнь.
Остался и другой след. Родственники и знакомые семьи говорили о её болезни шёпотом, за спиной, и Фанни это слышала. Позже Дина Шор признавалась, что именно из этого шёпота выросло её многолетнее чувство, будто она хуже других. Она рассказывала о детстве так: «Я постоянно пела, танцевала и выставлялась напоказ, отчаянно пытаясь привлечь внимание и доказать, что я это могу».
Вот такая она была: застенчивая девочка, которая лезла на сцену как раз потому, что стеснялась.
И ещё одна деталь. Своё домашнее имя Фанни она терпеть не могла. В американском английском это слово означает ещё и то место, на котором сидят. Попробуйте-ка быть школьницей с таким именем.
Пять минут дважды в неделю
Когда девочка была ещё маленькой, отец купил долю в универмаге в Нэшвилле, и семья переехала в большой город. Нэшвилл в те годы уже понемногу становился музыкальной столицей Юга: здесь работала радиостанция WSM, отсюда шла по стране знаменитая программа кантри-музыки.
Фанни училась в старшей школе Хьюм-Фогг. Она была в группе поддержки на матчах, прыгала с помпонами, бегала, участвовала во всём подряд. В 1934 году, на выпуске, её назвали «лучшей девушкой во всём». Неплохо для ребёнка, которого родня обсуждала шёпотом.
Ей было шестнадцать, когда не стало матери. Отец остался с дочерьми, и у него были на младшую свои планы. Он хотел, чтобы она получила образование, и, как потом писали биографы, сильно сомневался, что у неё вообще есть талант.
Фанни поступила в Университет Вандербильта на социологию. В университете она успевала всё: фехтовала в команде, руководила своим студенческим женским клубом, стояла во главе женского студенческого самоуправления, пела в хоре, играла в театральном кружке, ходила во французский и немецкий клубы.
Однажды на университетском концерте ей аккомпанировал на рояле Фрэнсис Крейг, выпускник Вандербильта и известный в городе руководитель оркестра. Тот самый Крейг, который написал боевую песню университета «Динамит», её до сих пор поют на трибунах.
А ещё она пела на радио. Дважды в неделю на станции WSM выходила крошечная пятиминутная передача «Ритм и романтика», и пела в ней Фанни Шор. Музыкальной заставкой была песня «Dinah», шлягер середины двадцатых, который обычно исполняли бодро, с притопом. Фанни пела его иначе, тихо и мягко, почти шёпотом.
Отцу всё это не нравилось. Мать, пока была жива, тоже не радовалась: она любила оперу, а популярную музыку на дух не переносила. Но дочь упрямо продолжала. И однажды летом, перед последним курсом, отправилась в Нью-Йорк.
Тишина в Рокфеллер-центре
Нью-Йорк для девушки из Нэшвилла оказался шумным, тесным и равнодушным. Таких, как она, с нотами под мышкой и надеждой в глазах, по городу ходили сотни. Каждая умела петь, каждая была красивой, каждая готова была ждать в коридоре хоть до вечера.
Фанни ходила всюду, куда пускали. На радиостанции, в конторы, где набирали певиц, к руководителям оркестров. Где-то её слушали вполуха, где-то не слушали вовсе.
А потом позвонили из NBC. Это было почти невероятно: самая большая радиосеть страны, Рокфеллер-центр, настоящая студия. Продюсер вызвал её на пробу.
Дальше случилось то, с чего начинается эта история. Аккомпаниатор заиграл, она открыла рот, и голос пропал. Не дрогнул, не сорвался, а пропал совсем. Ни одной ноты. Она так и не смогла выдавить из себя ни звука и убежала из студии в слезах.
Любая другая на её месте, наверное, решила бы, что это знак. Вернулась бы в Нэшвилл, доучилась, вышла замуж, пела бы по субботам гостям. Отец, скорее всего, именно этого и ждал.
Фанни вернулась доучиваться. Но решения своего не поменяла.
Тридцать пять центов в день
В 1938 году она получила диплом социолога и снова уехала в Нью-Йорк, на этот раз насовсем. Ей было двадцать два.
Отец денег не дал. Он считал затею пустой и, видимо, надеялся, что пустой кошелёк вернёт дочь домой быстрее любых уговоров.
Фанни сняла номер в дешёвой гостинице. Потом переехала в ещё более дешёвую. На еду она выделяла себе тридцать пять центов в день. На эти деньги в тогдашнем Нью-Йорке можно было купить разве что кофе, бутерброд и, если повезёт, тарелку супа в забегаловке. Иногда приходилось выбирать что-то одно.
Днём она снова обходила прослушивания. Шла эра свинга, и лучшие биг-бэнды страны гремели в танцзалах и по радио. Петь с таким оркестром было пределом мечтаний. Фанни пробовалась у самых знаменитых.
Томми Дорси, «сентиментальный джентльмен свинга», ей отказал. Как потом рассказывали, ему не понравилось, как она одета: белые носочки и мешковатый свитер, обычная форма американской студентки тех лет. Для певицы его оркестра это выглядело несолидно.
Бенни Гудмен, «король свинга», согласился её послушать только в свой обеденный перерыв. Он сидел и жевал сэндвич с пастромой, пока девушка из Теннесси пела перед ним. Места в оркестре она не получила.
Не взял её и старший брат Томми, Джимми Дорси, у которого был свой оркестр.
Три самых громких имени эпохи. Три отказа. Тридцать пять центов на еду. И всё та же застенчивая девочка, которая когда-то пела покупателям в отцовской лавке.
«Та девочка с „Диной“»
Была в Нью-Йорке радиостанция WNEW. А на ней работал человек, которого сегодня называют одним из первых настоящих диск-жокеев Америки, Мартин Блок.
С февраля 1935 года он вёл передачу «Танцзал понарошку». Идея была простая и хитрая: Блок ставил пластинки с записями лучших оркестров страны, а говорил так, будто все они играют живьём в огромном бальном зале прямо сейчас. Слушатели верили, передача стала знаменитой, а сам Блок превратился в человека, который мог сделать песню хитом.
На WNEW искали молодых певцов, и Фанни Шор пришла пробоваться. Что она пела? Ту самую песню, с которой выходила в эфир ещё в Нэшвилле. «Dinah». Тихо, мягко, по-своему.
Она пела её на прослушиваниях снова и снова. Песня стала её визитной карточкой, её талисманом. И, похоже, её запомнили именно по песне, а не по имени.
Дальше история, которую потом пересказывали десятки раз. Мартин Блок никак не мог запомнить, как зовут новенькую. Фрэнсис? Фанни? Шор? Зато песню он помнил отлично. И стал называть её просто «та девочка с „Диной“».
А когда пришло время объявить, кто получил место в его передаче, Блок так и сказал в эфир: место досталось Дине Шор.
Справочники о радио потом подведут итог одной фразой: провал в памяти Блока дал молодой певице имя, с которым она и пошла к славе.
Было ли всё именно так, сегодня уже не проверишь. Биограф из её родного университета добавляет важную деталь: Фанни и сама тяготилась домашним прозвищем и начала называть себя Диной, по любимой песне. Так что, возможно, нью-йоркский ведущий просто сделал официальным то, что она уже решила для себя. Но на сцене и в эфире она никогда не выступала ни под каким другим именем. Только Дина Шор.
Платить за пение на WNEW ей не стали. Место было бесплатным, ради опыта и эфира. Рядом с ней у того же микрофона пел такой же начинающий парень из Нью-Джерси, худой, самоуверенный, с зачёсанными назад волосами. Его звали Фрэнк Синатра. До его славы оставались считаные годы, как и до её.
Семьдесят пять долларов в неделю
Удача, которая так долго обходила её стороной, вдруг пошла косяком.
В январе 1939 года Дину взял к себе дирижёр Лео Райсман. Его оркестр играл в бруклинском театре «Стрэнд», и новой певице положили семьдесят пять долларов в неделю. «Стрэнд» был одним из больших бруклинских кинодворцов: между сеансами на сцену выходил оркестр, и зал, только что смотревший фильм, слушал музыку. Петь приходилось для публики, которая пришла вообще-то в кино, и её нужно было завоевать с первых тактов.
После тридцати пяти центов в день семьдесят пять долларов в неделю казались огромными деньгами. Можно было наконец съехать из самой дешёвой гостиницы и есть досыта.
Потом её услышал Хавьер Кугат, «король румбы», руководитель модного латиноамериканского оркестра. Он предложил ей записать с оркестром одну из своих песен и заплатил двадцать долларов. Небольшие деньги, зато первая настоящая пластинка.
В марте того же года Дина впервые спела на всю страну: её выпустили в эфир CBS в передаче оркестра Бена Берни. А вскоре, по данным биографов, с ней подписала контракт звукозаписывающая компания RCA Victor, одна из крупнейших в Америке.
Тем летом в Нью-Йорке шла Всемирная выставка. Дина пела и там, и после её выступления газета Daily News написала, что голос у неё «гладкий, как шёлк».
Был в те годы ещё один эпизод, о котором она вспоминала с нежностью. Она спела «Мемфис-блюз», и к ней подошёл автор песни, пожилой композитор Уильям Кристофер Хэнди, которого в Америке называют «отцом блюза». Он был растроган до слёз и лично её поблагодарил. Девушке, которую когда-то обсуждали шёпотом, сам «отец блюза» говорил спасибо.
Нижний Бейсин-стрит
В феврале 1940 года Дина стала главной певицей передачи NBC с длинным насмешливым названием «Общество камерной музыки Нижнего Бейсин-стрит». Никакой камерной музыки там, конечно, не было. Это была весёлая пародия на чопорные концерты классики, а играли в ней диксиленд и блюз. Ведущие говорили торжественным тоном профессоров, а потом оркестр выдавал такой джаз, что слушатели пританцовывали у приёмников.
Передача пошла так хорошо, что её перенесли с воскресного дня в вечерний прайм-тайм понедельника.
В том же году Дину пригласили постоянной певицей в радиошоу известного комика. Позже она говорила, что именно там научилась держаться уверенно и чувствовать, когда пошутить. Та самая девочка, у которой когда-то пропал голос в студии, теперь каждую неделю выходила к огромной аудитории и не терялась.
А потом пошли пластинки.
В 1940 году вышла «Yes, My Darling Daughter», шутливая песенка про маму и дочку, которая собралась замуж. Она разошлась примерно полумиллионным тиражом. Это был первый из более чем восьмидесяти хитов Дины Шор, попавших в чарты.
Через год она записала «Blues in the Night». Пластинка разошлась тиражом больше миллиона экземпляров, и Дина получила за неё золотой диск.
Шли годы войны, Дина пела для солдат на концертах и в радиопрограммах. Её «I’ll Walk Alone», песня о девушке, которая ждёт любимого и ни с кем не гуляет, стала первой её записью, поднявшейся на первое место. А в 1948 году её «Buttons and Bows», весёлая песенка про жизнь на Диком Западе и тоску по городским пуговкам и бантикам, стала самой популярной песней года в Америке.
В 1943 году Дина вышла замуж за актёра Джорджа Монтгомери. Высокий красавец, звезда вестернов. Их брак продлился почти двадцать лет, у них родилась дочь, а потом в семье появился и приёмный сын.
К концу сороковых в стране, наверное, не было дома с радиоприёмником, где не знали бы её голос. Но впереди было то, что сделает её по-настоящему родной для миллионов семей.
Телевизор.
Песенка про «шевроле»
Телевидение в Америке на рубеже пятидесятых только набирало силу. Телевизоры стоили дорого, передач было мало, и никто толком не знал, как с этой новой коробкой обращаться. Не всякая звезда радио приживалась на экране: голос есть, а смотреть зрителю не на что.
С Диной вышло иначе. В 1950 году её позвал в свою первую большую телепрограмму на NBC Боб Хоуп, знаменитый комик. А в ноябре 1951-го у Дины Шор появилась собственная передача.
Поначалу это было скромно: пятнадцать минут, два раза в неделю. Дина пела несколько песен, болтала со зрителями, приглашала гостей. Платил за всё это автомобильный концерн «Шевроле». В пятидесятые так было принято: компания покупала передачу целиком, и в эфире звучала её реклама.
У «Шевроле» была своя песенка. Её ещё в 1948 году специально для компании сочинили поэт Лео Кордэй и композитор Леон Карр. Называлась она «See the USA in Your Chevrolet», то есть «Посмотри Америку из своего „шевроле“». Весёлый мотивчик, зовущий сесть за руль и катить по дорогам через всю страну, мимо гор, прерий и океанских пляжей.
Первыми её пели совсем другие артисты, в другой передаче. Но после 1952 года песенку стала петь Дина, и очень скоро никто уже не помнил, кто был до неё. Её мягкий южный голос и этот бодрый мотив словно были созданы друг для друга. Песенка стала её визитной карточкой, такой же, какой когда-то была «Dinah».
А в конце каждой передачи Дина делала то, чего ждала вся страна. Она широко улыбалась, подносила ладонь к губам и посылала зрителям звонкий воздушный поцелуй. Этот звонкий «чмок» в камеру стал её фирменным знаком, и без него передача казалась незаконченной.
В 1956 году передача выросла до целого часа и вскоре стала называться «Шоу Дины Шор на „Шевроле“». Пятнадцатиминутная программа превратилась в настоящее большое шоу: оркестр, танцоры, звёздные гости, костюмы, декорации. Концерн оставался с ней больше десяти лет. Передачи принесли ей несколько премий «Эмми».
Девушка, которая когда-то не смогла выдавить ни звука перед микрофоном NBC, теперь каждую неделю выходила на ту же NBC и пела для миллионов. Без страха, без дрожи, с той самой улыбкой.
Девочка, которая когда-то молчала
Потом были другие передачи. В семидесятые Дина Шор вела дневные ток-шоу «У Дины» и «Дина!». В её студии готовили, пели, болтали, а гости говорили с ней так откровенно, как ни с кем больше.
В 1975 году к ней в эфир пришёл Уолтер Кронкайт, самый уважаемый телеведущий новостей в Америке. После передачи он признался, что ни один журналист никогда не брал у него интервью лучше. И что он в жизни не встречал человека, который готовился бы к разговору так тщательно.
Тщательность, наверное, осталась у неё ещё с тех нью-йоркских времён, когда каждое прослушивание могло стать последним, а на еду было тридцать пять центов в день.
У Дины Шор три звезды на голливудской Аллее славы. Одна за пластинки, одна за радио, одна за телевидение. Её именем назвали женский турнир по гольфу, а её песенку про «шевроле» в Америке помнят до сих пор, хотя ей уже больше семидесяти лет.
Вот как всё сложилось у девочки из Винчестера. Застенчивая Фанни, которая пела покупателям в отцовской лавке. Студентка, у которой пропал голос в Рокфеллер-центре. Певица, которую не взяли три великих оркестра. Девушка, чьё имя забыл радиоведущий, и тогда её назвали по песне.
Если бы Мартин Блок в тот день вспомнил, как её зовут, афиши, может быть, ещё долго печатали бы имя Фрэнсис Шор. Хотя, зная её упрямство, своё имя Дина всё равно получила бы. Просто чуть позже.
А какое прозвище когда-то прилипло к вам и осталось на всю жизнь?
