Летом по реке Иллинойс поднимаются белые пароходы. Гребные колёса шлёпают по воде, на палубах танцуют, и с воды до берега долетает музыка, какой в маленьком городке больше нигде не услышишь. Горячая, быстрая, с трубой, которая будто смеётся.
На пристани среди мальчишек стоит парнишка лет десяти. Зовут его Кеннет Норвилл. Биографы потом напишут, что именно на таких речных пароходах он впервые услышал живой джаз, и среди тех, кто играл тогда на палубах, был молодой Луи Армстронг.
Через много лет этого мальчика будут называть «Мистер Свинг». Он сделает из ксилофона, ярмарочной игрушки, настоящий джазовый инструмент. Будет играть с Полом Уайтменом и Бенни Гудменом, запишется с Чарли Паркером и Диззи Гиллеспи, соберёт трио, через которое пройдёт будущая звезда контрабаса Чарльз Мингус. Будет аккомпанировать Фрэнку Синатре.
А пока у него есть пони, мечта, которую не одобряет отец, и фамилия, которую ему однажды придётся отдать.
Город на широкой реке
Кеннет Норвилл родился 31 марта 1908 года в Бердстауне, штат Иллинойс. Городок стоит на берегу реки Иллинойс, далеко к юго-западу от Чикаго. Пристань, железная дорога, склады, ровные поля до горизонта.
Отец работал диспетчером на железной дороге. Музыку он любил по-любительски: играл на пианино и пел. Так что инструменты в доме Норвиллов не были редкостью. Старшая сестра и двое старших братьев успели перепробовать разное, кто что.
Кеннета тоже усадили за пианино. Уроки в детстве у него были, но, если верить биографам, особого огня они не зажгли. Пианино было чем-то вроде обязательной домашней работы. Настоящий интерес проснулся позже и совсем с другой стороны.
Однажды Кеннет услышал маримбиста по имени Вентуорт Вудворт. С ним был знаком один из старших братьев Кеннета, они состояли в одном студенческом братстве. Вудворт разрешил мальчишке приходить и заниматься на своём ксилофоне. Каждый день.
Тут надо понимать, что такое ксилофон для Америки начала двадцатых. Это ряд деревянных пластин, по которым бьют палочками с твёрдыми головками. Звук сухой, щёлкающий, яркий. Его слышали в цирке, на ярмарке, в варьете, где артист барабанил «Полёт шмеля» на скорость, а публика ахала. В серьёзной музыке, а уж тем более в джазе, ему места не находилось. Игрушка, трюк, номер между фокусником и дрессированными собачками.
Кеннету было всё равно. Он слышал в этих пластинах что-то своё.
Пони брата Говарда
Когда он заявил дома, что хочет собственный ксилофон, понимания не встретил. Об этом писал журналист Ричард Гемен в 1957 году, в заметках к одной из пластинок Норво. Гемен ставит рядом два факта: старшие дети к тому времени уже перепробовали в доме разные инструменты, и на просьбу младшего отец только покачал головой.
А у Кеннета был пони. Его подарил старший брат Говард, и мальчик этого пони любил. Такие подарки в маленьком городке значили много: свой пони означал свободу, дорогу за околицу, зависть соседских ребят.
Кеннет продал его.
Спрашивал ли он разрешения у родителей, источники не уточняют. Но факт в разных пересказах один и тот же: пони ушёл к новому хозяину, а на вырученные деньги мальчик купил инструмент. Один из справочников добавляет к пони ещё и летний заработок. Другой источник уточняет, что работал он тем летом в железнодорожной бригаде и копил на трёхоктавный ксилофон чикагской фирмы «Диган», которая делала такие инструменты для профессионалов.
В одних пересказах этой истории фигурирует ксилофон, в других маримба, её большая сестра с резонаторными трубками под пластинами. Гемен в 1957 году писал о ксилофоне. Позднейшие биографии часто говорят о маримбе. Сколько лет было Кеннету, тоже называют по-разному, от тринадцати до пятнадцати. Как бы то ни было, у мальчика из Бердстауна появились собственные деревянные пластины. Учился он в основном сам, на слух.
Если подумать, это очень взрослый поступок для подростка. Отдать то, что любишь, за то, во что пока веришь только ты.
Первое «нет»
В Бердстауне была девушка, которая собрала небольшой оркестрик. Играли на церковных вечерах и школьных праздниках. Кеннет с ксилофоном пришёлся туда кстати.
Однажды руководительнице выпал шанс: агент в Чикаго согласился их прослушать. Ехать без ксилофониста она не хотела и позвала Кеннета. Мать разрешила.
Ему было лет тринадцать. Большой город, грохот надземки, конторы, где решают судьбы музыкантов. По словам Гемена, мальчишка был до смерти напуган. Агент послушал, как они играют, и сказал всей компании ехать домой и заниматься дальше.
Ничего обидного, обычная история. Таких оркестриков у агентов бывало много. Но для подростка это было первое настоящее «нет» от взрослого мира музыки.
Кеннет вернулся в Бердстаун и занимался дальше.
Клубные пиджаки и смешные шляпы
Шанс пришёл снова, и снова через Чикаго. Агент, который когда-то слышал там мальчишку с ксилофоном, вспомнил о нём, когда набирал музыкантов в новый коллектив. Назывался он «Колледжианс», то есть «Студенты».
Это был ансамбль маримб. Несколько парней с деревянными инструментами выходили на сцену в клубных пиджаках-блейзерах, как у студентов из хороших университетов, а иногда ещё и в смешных шляпах. Публике тех лет такое нравилось: молодые лица, весёлый вид, бодрая музыка, немного комедии.
В 1925 году Кеннету исполнилось семнадцать. В этом возрасте он и поехал с «Колледжианс» по Среднему Западу. Одно лето работали на площадках «Шатокуа», передвижных летних фестивалей, куда в те годы съезжались целые округа послушать лекторов, проповедников и музыкантов. Потом ансамбль катался по водевильным театрам.
Водевиль двадцатых годов был школой выживания. Несколько представлений в день, пёстрая программа, где между акробатами и чревовещателем у тебя есть несколько минут, чтобы публика тебя запомнила. Кто не запоминался, тот быстро оказывался без ангажемента.
До большой славы «Колледжианс» не дотянули. Ансамбль распался в Чикаго. Но Кеннет за эти месяцы научился главному, что даёт сцена: держать зал.
Как Норвилл стал Норво
Дальше его взял к себе Пол Эш. В Чикаго двадцатых это было громкое имя. Эш руководил оркестром в театре «Ориентал», одном из больших кинотеатров-дворцов в центре города, где перед фильмом шла целая эстрадная программа. Эш был в ней и дирижёром, и ведущим, весёлым, шумным, любимцем публики.
Для молодого ксилофониста из Бердстауна попасть в шоу к Эшу значило выйти в высшую лигу.
И вот тут случилась история, которую потом пересказывали все его биографы.
Пол Эш никак не мог запомнить фамилию нового музыканта. По словам Гемена, Эш почему-то не мог её выговорить и столько раз произносил на свой лад, «Норво», что новое имя прилипло само. Однажды его в таком виде напечатал еженедельник «Вэрайети», главное издание шоу-бизнеса. Кеннет Норвилл стал Норво.
К фамилии добавилось короткое Ред. По-английски это «красный», «рыжий». Так и сложилось имя, под которым его знает история джаза: Ред Норво.
Интересно, что он не стал спорить и возвращать себе родную фамилию. Наоборот, когда позже ушёл в водевиль с сольным номером, взял на афиши именно её. Норво звучало коротко, звонко и легко запоминалось. Для артиста, у которого в программе несколько минут между акробатами, это было ценнее паспортной точности.
Сольный номер у него был с выдумкой. Справочники отмечают, что к игре на ксилофоне он добавил чечётку. Отстучал палочками, отбил ногами, снова взялся за палочки.
Четыре палочки и «Туман»
Ближе к концу двадцатых Норво уже не был ярмарочным номером. Он работал на радио в разных городах, в 1927–1929 годах играл в Чикаго у дирижёра Виктора Янга. И всё больше думал о том, что ксилофон может звучать иначе.
Его кумиром был Бикс Бейдербек, корнетист с тихим, задумчивым звуком, которого в Чикаго обожали музыканты. У Бикса была фортепианная пьеса «In a Mist», «В тумане», странная, импрессионистская, совсем не танцевальная. Норво сделал из неё аранжировку для ксилофона и играл её четырьмя палочками, по две в каждой руке, извлекая аккорды, как на пианино.
Для ксилофона того времени это было что-то неслыханное. Инструмент, на котором принято было выдавать трели на скорость, вдруг зазвучал мягко, раздумчиво, почти как камерная музыка.
Эту игру услышал Пол Уайтмен, «король джаза», руководитель самого знаменитого оркестра Америки. Уайтмен помог ему с работой на радиосети NBC в Чикаго, а потом Норво стал постоянным солистом в его оркестре, где и играл до середины 1932 года.
Там, в орбите Уайтмена, он встретил певицу с удивительно лёгким голосом. Её звали Милдред Бейли.
Порванный контракт
В 1933 году Ред Норво и Милдред Бейли поженились. Ему было двадцать пять. Она уже была звездой радио, одной из первых певиц, постоянно выступавших с большим оркестром, и её «Кресло-качалка» не сходила с эфира.
В том же году Норво получил шанс записаться под собственным именем. Фирма «Брансуик», глава записи Джек Капп. Первая сессия прошла как надо: две бойкие пьесы для ксилофона, «Knockin’ on Wood» и «Hole in the Wall», «Стук по дереву» и «Забегаловка». Каппу понравилось, и Норво назначили вторую сессию.
Только ко второй сессии Капп уехал из города.
Норво остался в студии без начальства и решил записать то, что ему по-настоящему хотелось. Вместо ксилофона он взял маримбу, мягкую, с бархатным низом. Позвал гитариста Дика Макдоноу и контрабасиста Арти Бернстайна. А ещё позвал Бенни Гудмена, уже известного кларнетиста, но попросил его взять не кларнет, а бас-кларнет. На нём Гудмен почти никогда не играл.
Записали две вещи. Первая была та самая «In a Mist» Бейдербека. Вторую Норво сочинил сам и назвал «Dance of the Octopus», «Танец осьминога».
Это была совсем не та музыка, под которую танцуют в зале с зеркальным шаром. Ни барабанов, ни трубы, ни бодрого ритма. Тихие переливы маримбы, низкое урчание бас-кларнета, гитара и контрабас где-то в глубине. Сейчас такое называют камерным джазом. В 1933 году так почти никто не играл.
Капп вернулся, услышал записи и пришёл в ярость. Контракт с Норво он порвал.
Однако у этой истории хороший конец. Пластинку всё-таки выпустили, и её продавали все тридцатые годы. Запись, из-за которой Норво лишился контракта, осталась с ним навсегда: «Танец осьминога» до сих пор называют среди главных его работ.
Мистер и миссис Свинг
Дом Норво и Бейли в Форест-Хиллс, тихом районе Нью-Йорка, в середине тридцатых стал местом, куда тянулись музыканты. Засиживались допоздна, играли, спорили о музыке. Именно там, по рассказу самого Норво, однажды ночью вместе заиграли Бенни Гудмен и пианист Тедди Уилсон, и у Гудмена сложилась идея его знаменитого трио.
В 1936 году Норво собрал собственный оркестр. Он хотел, чтобы большой бэнд звучал так же тихо и тонко, как его маримба в «Танце осьминога». Аранжировки писал молодой Эдди Сотер, позже один из самых изобретательных аранжировщиков эпохи свинга. Оркестр играл мягко, приглушённо, почти шёпотом. На фоне громовых бэндов того времени это было смело.
Пела в оркестре Милдред. Успех пришёл быстро, и пару прозвали «Мистер и миссис Свинг». Прозвище держалось за ними много лет.
В 1938 году их запись «Please Be Kind» две недели держалась на первом месте в чартах. Следом за ней «Says My Heart» с Милдред продержалась на вершине четыре недели.
В сороковых годах брак распался. Год развода в справочниках называют разный, но в одном все сходятся: друзьями они остались и потом не раз работали вместе.
Новый звук
Примерно в 1943 году Норво сделал то, чего от него никто не ждал. Отложил ксилофон, инструмент, с которым прошёл путь от Бердстауна до «короля джаза», и взялся за вибрафон.
Вибрафон похож на ксилофон, только пластины у него металлические, а под ними вращаются заслонки, от которых звук дрожит и тянется. Долгий, плывущий, мечтательный. На нём уже играл Лайонел Хэмптон из квартета Гудмена, и играл ярко, напористо.
Норво звучал по-другому. Критики отмечали, что он играл тише и сдержаннее Хэмптона, но ничуть не менее свободно. Тот самый подход, что в «Танце осьминога», только на новом инструменте.
В конце 1944 года он распустил свой секстет и пришёл к Бенни Гудмену. Тому самому, который одиннадцать лет назад по его просьбе играл на бас-кларнете в студии «Брансуика». Норво играл в оркестре и в маленьком составе Гудмена до декабря 1945 года.
«Грязные слова»
К середине сороковых в джазе творилось что-то вроде землетрясения. В нью-йоркских клубах на 52-й улице молодые музыканты играли новую музыку, которую потом назовут бибопом. Быстрые, ломаные мелодии, неожиданные аккорды, темпы, от которых у танцоров подкашивались ноги. Главными возмутителями спокойствия были альтсаксофонист Чарли Паркер по прозвищу Бёрд, «Птица», и трубач Диззи Гиллеспи.
Музыканты эпохи свинга относились к ним настороженно, многие откровенно враждебно. Норво было тридцать семь лет. По всем приметам он принадлежал к старой гвардии: оркестр Уайтмена, свинговый бэнд, «Мистер Свинг».
Но в июне 1945 года, ещё играя у Гудмена, он получил возможность записать сессию для фирмы «Комет» и сам выбирал, кого позвать. Позвал товарищей по составу Гудмена. А ещё позвал Паркера и Гиллеспи. Рядом с ними в студии оказались пианист Тедди Уилсон, тенор-саксофонист Флип Филлипс, контрабасист Слэм Стюарт.
Потом Норво объяснял это решение так: «Бёрд и Диз были грязными словами для музыкантов моего поколения. Но джаз всегда менялся, а в 1945-м мы были в самой середине очередной перемены. Бёрд и Диз говорили новые вещи, и говорили их захватывающе. У меня были развязаны руки, и я рискнул».
Получилось четыре вещи, среди них «Congo Blues». Эту сессию потом не раз называли мостом между свингом и бибопом: две эпохи джаза в одной студии в один день. Для многих слушателей эти пластинки стали первым знакомством с новой музыкой.
Мальчишка, который когда-то не побоялся продать пони ради странного деревянного инструмента, и в тридцать семь не побоялся поставить на тех, кого его ровесники обходили стороной.
Трио без барабанов
После Гудмена он поиграл в знаменитом оркестре Вуди Хермана, а потом перебрался на Западное побережье. С большими составами там не ладилось. И в 1949 году Норво, которому шёл сорок второй год, придумал состав, какого в джазе почти не было.
Вибрафон, гитара, контрабас. И всё. Ни барабанов, ни пианино.
Первыми гитаристом и басистом у него были Мандел Лоу и Ред Келли. Когда они ушли, Норво взял двух почти неизвестных музыкантов.
Гитаристу Тэлу Фарлоу пришлось несладко. Темпы у трио бывали очень быстрые, а без барабанов и пианино гитара должна была держать и ритм, и гармонию. Фарлоу пришлось изобретать на ходу новые приёмы, и из этого трио он вышел одним из самых значительных гитаристов своего поколения.
Контрабасиста звали Чарльз Мингус. Прежде чем попасть к Норво, он, по данным справочников, ушёл с работы почтальона. Через несколько лет Мингус станет одним из самых громких имён в истории джаза, композитором и руководителем собственных ансамблей. Но как контрабасист-виртуоз он рос именно здесь, рядом с вибрафоном Норво.
Трио Норво, Фарлоу и Мингуса записало две пластинки для фирмы «Савой». Историк джаза Гюнтер Шуллер назвал этот коллектив одним из лучших малых составов в истории джаза.
Вот так человек, которого называли «Мистер Свинг», помог встать на ноги музыкантам совсем другого, нового джаза.
С Синатрой через океан
В пятидесятых Норво много записывался, выпускал пластинку за пластинкой, появлялся на телевидении. Дина Шор не раз приглашала его в своё вечернее шоу. А потом начались двадцать лет совместной работы с Фрэнком Синатрой.
В 1959 году ансамбль Норво поехал с Синатрой в Австралию. Записи тех концертов пролежали почти сорок лет и вышли на «Блю Ноут» только в 1997 году.
А в 1960-м Норво мелькнул в фильме «Одиннадцать друзей Оушена». Там Дин Мартин поёт «Ain’t That a Kick in the Head?», и в ансамбле за его спиной играет Ред Норво, собственной персоной. Ему тогда было пятьдесят два. Мальчишка из Бердстауна, который слушал джаз с речных пароходов, попал в кадр к самой знаменитой компании Голливуда.
Гитарист Эдди Кондон, человек острый на язык, говорил о нём коротко: лучший на своём инструменте.
Деревянные пластины
Ред Норво играл и записывался ещё много лет, до середины восьмидесятых. Выступал в клубах, выпускал пластинки, в 1979-м вышел его концертный альбом «Live at Rick’s Cafe». Ксилофон, маримбу и вибрафон в джазе теперь никто не считает ярмарочной забавой. Во многом потому, что когда-то один упрямый подросток решил, что деревянные пластины умеют не только щёлкать на скорость, но и думать вслух.
Если собрать его путь в одну строчку, она получится почти сказочной. Пони, подаренный братом. Ксилофон, на который не соглашался отец. Агент, отправивший домой заниматься. Шляпы «Колледжианс». Фамилия, которую не смог выговорить Пол Эш. Контракт, порванный из-за осьминога. Две «грязные» фамилии в студии 1945 года. Почтальон Мингус и гитарист Фарлоу, которым пришлось держать трио без барабанов.
И за всем этим одна и та же черта: Кеннет Норвилл раз за разом выбирал не то, что надёжно, а то, во что верил сам.
А вы бы в пятнадцать лет решились продать любимого пони ради инструмента, в который не верит никто, кроме вас?
