Родился в четверг на Масленицу 🥞, отца потерял в полтора года, рос во флигеле во дворе купца, в семинарии отличался только в иконописании, в Москве его не взяли учиться как переростка, а в 23 года Репин позвал его писать картину шириной почти девять метров 🎨: Борис Кустодиев

В начале октября 1896 года в огромном Тициановском зале петербургской Академии художеств стояли рядами мольберты. В центре позировали трое натурщиков, за мольбертами сидели соискатели. Среди них был восемнадцатилетний парень из Астрахани, который за полгода до того бросил духовную семинарию, а весной получил отказ в Москве. Денег у него оставалось двадцать рублей с копейками.

В разгар работы по залу пошёл шёпот: «Репин, Репин!» Вошёл невысокий человек средних лет с остренькой бородкой. Самый знаменитый художник России выглядел совсем непримечательно. Он прошёлся между мольбертами, посмотрел на чужие листы и ушёл.

Через две недели в Астрахань полетело письмо: «Ура, ура, ура! Добродетель наказана, порок торжествует! Я принят!..»

Звали парня Борис Кустодиев. Чтобы понять, почему он так ликовал, надо вернуться на восемнадцать лет назад, в южный город на Волге, где жили рыбой, торговлей и купеческими праздниками.

Четверг на Масленицу

Борис Михайлович Кустодиев родился 23 февраля 1878 года по старому стилю, 7 марта по новому. Через много лет мать напомнит ему в письме: «Ведь ты родился в четверг на масленицу и потому, вероятно, любишь блины». И добавит, как двухлетний Боря одолевал няньку блинами, а та не успевала их печь: он сидел перед печкой и спрашивал, скоро ли ему дадут ещё.

Если проверить по календарю, мать не ошиблась. Масленая неделя в 1878 году пришлась на конец февраля, и 23-е было как раз четвергом.

Отец, Михаил Лукич Кустодиев, преподавал в Астраханской духовной семинарии теорию словесности, историю литературы и логику. Фамилия досталась ему от предков-церковников: «кустод» по-старославянски значит сторож, привратник при храме. Дед художника служил дьячком в селе Самарской губернии.

Жалованья семинарского учителя на семью не хватало. Михаил Лукич взял уроки в духовном училище, в женской гимназии, в реальном училище. Нагрузка оказалась ему не по силам. В октябре 1879 года он умер, тридцати семи лет от роду. Сыну Борису было полтора года.

На отпевании коллеги говорили о покойном: честный труженик, оставил всё своё умственное наследство ученикам, а детям ничего не успел передать. «Материального же имущества у покойного для сколько-нибудь сносного обеспечения будущности семейства не осталось».

Молодая вдова Екатерина Прохоровна осталась с тремя детьми и ждала четвёртого. Родившегося вскоре мальчика назвали в честь отца Михаилом. Старшим дочерям, Саше и Кате, было восемь и шесть.

За мужа ей назначили пенсию в 50 рублей. Остальное она добывала сама: брала заказы на шитьё и вышивку, а по праздникам ходила в дома знакомых купцов развлекать гостей игрой на рояле. По хозяйству помогала старая няня Прасковья Васильевна, на руках у которой выросла ещё сама Екатерина Прохоровна.

Флигель во дворе купца

Жили Кустодиевы на Эспланадной улице. Снимали флигель во дворе дома купца Михаила Павловича Догадина. У хозяина был магазин железных, медных и скобяных товаров: котлы до ста пятидесяти вёдер, самовары, тазы, колокола, рыбные ножи и багры. Человек он был в городе заметный, гласный городской думы, член правления Попечительства о бесприютных детях.

Для мальчишки этот двор стал целым миром. Забор, сеновал, голубятня, каретный и дровяной сараи. Если забраться на крышу, иногда можно было увидеть пожар на набережной Кутума. С младшим братом Мишей они часами смотрели, как кучер запрягает хозяйских лошадей, горячих, с норовом, способных и укусить.

А главное, во дворе всё время что-то праздновали. Родни у купцов было много: то свадьба, то поминки, то именины. Столы выносили прямо во двор, угощали, а под вечер заводили старинные казачьи песни.

Много лет спустя художник вспоминал об этом так: «Весь уклад богатой и изобильной купеческой жизни был как на ладони… Это были живые типы Островского…»

Мальчик смотрел и запоминал: застолья под открытым небом, самовары, неторопливые купеческие разговоры. Тогда никто и подумать не мог, что из этих наблюдений вырастет целый жанр, а словосочетание «кустодиевская купчиха» войдёт в язык.

По церковным праздникам мать наряжала детей и вела их в церковь Рождества Христова, ту самую, где отпевали отца, а иногда в Успенский собор. Боря замирал перед иконами в богатых окладах, перед сверканием архиерейских облачений и огромностью храма.

Сирота духовного звания

В 1887 году девятилетнего Бориса отдали в Астраханское духовное училище. Матери казалось естественным, что сын пойдёт по стопам отца. К тому же сирот духовного звания туда принимали бесплатно, а для семьи, жившей на пенсию и шитьё, это решало дело.

Учёба шла по строгим правилам, и воспитанники ждали каникул как избавления. Летом Астрахань гуляла. В город съезжались заработчики, приезжали гастролёры. В саду «Аркадия» французская труппа давала «Кармен», в «Новом Эрмитаже» пели шансонетки и хор московских цыган, цирк братьев Никитиных обещал дрессированных «техасских быков» и борьбу местного силача на кушаках.

Подросток Кустодиев не всегда мог позволить себе билет. Но эту яркую, балаганную жизнь он впитывал жадно, как и купеческие застолья во дворе.

Пароход с картинами

Весной 1889 года в Астрахань пришло событие, какого город ещё не видел. 13 мая на пароходе «Александр Невский» привезли картины Товарищества передвижных художественных выставок. Через несколько дней в помещении Общественного собрания открылась XVII передвижная выставка.

Всего, как писала газета «Астраханский вестник», выставили 93 работы. В первой комнате у лестницы посетителей встречал «добрейший, седенький старичок весьма почтенной наружности», портрет актёра Щепкина работы Репина. Рядом висели «Иван-царевич на Сером Волке» Васнецова и «Осень» Шишкина. Дальше шли «Утро в сосновом лесу» того же Шишкина, «Первая зелень» Остроухова, «На дороге» Сергея Иванова. И две большие картины на евангельские сюжеты: «Христос и грешница» Поленова и «Выход Христа с учениками с Тайной вечери в Гефсиманский сад» Николая Ге.

На выставку Бориса, по всей вероятности, повела шестнадцатилетняя сестра Катя. Она сама рисовала и всерьёз интересовалась живописью, но, как и брат, видела картины только в репродукциях «Нивы».

Во многих биографиях пишут, что Кустодиеву тогда было девять лет. Его биограф Аркадий Кудря, работавший с астраханскими газетами, датирует выставку маем 1889-го. Значит, мальчику было одиннадцать. Так или иначе, впечатление оказалось из тех, что меняют жизнь. Даже взрослым художником Кустодиев помнил, где какая картина висела.

Сами астраханцы не спешили. Рецензент местной газеты сетовал, что публика «мало привыкла пользоваться тем удовольствием, какое доставляет выставка произведений живописи». Выставка простояла две недели и прошла скромно. Но одного зрителя она нашла.

Отличник по иконописанию

Осенью 1892 года, после духовного училища, Борис поступил в Астраханскую духовную семинарию. Далеко ходить не требовалось: семинария стояла на той же Эспланадной улице, в стенах Спасо-Преображенского монастыря. Ночевать и обедать можно было дома.

Кое-кто из преподавателей ещё помнил его отца, но поблажек сыну это не давало. Ректор требовал ни для кого не делать исключений. Учился Борис ни шатко ни валко. На «отлично» шёл ровно один предмет: иконописание.

Ещё он пел в архиерейском хоре Успенского собора. Туда его пристроил муж старшей сестры Саши, дьякон Василий Кастальский.

Летом 1893 года, в награду за старание, Бориса с сестрой Катей отправили в Петербург к дяде. Степан Лукич Никольский, старший брат покойного отца, по семейной легенде получивший иную фамилию по недоразумению, служил ревизором и опекал семью младшего брата. Первым делом Катя повела Борю в Эрмитаж. Он замер перед портретами Ван Дейка, перед Рембрандтом, перед «Персеем и Андромедой» Рубенса.

«Хочу всё время рисовать»

Осенью, когда снова начались семинарские будни, Катя посоветовала брату пойти к Павлу Алексеевичу Власову, учителю рисования Мариинской женской гимназии.

Власов был донской казак из Новочеркасска, мужчина с зычным голосом и могучим телосложением. Учился он в Московском училище живописи у Перова, потом в Академии художеств у Чистякова, того самого, который выучил Репина, Сурикова, Серова и Врубеля. В Астрахани Власов давал частные уроки. Платил за них дядя Степан Лукич.

Борис писал сестре, уехавшей учиться в Петербург, и рисовал в начале письма художника за мольбертом: «Я только сейчас возвратился от Власова. У него рисовать хорошо тем, что для этого сделаны разные приспособления… Теперь я немного научился рисовать с гипсу и хочу усовершенствоваться в этом…»

В том же письме он строго выговаривал старшей сестре: «Вот уж я не одобряю того, что ты бросила рисовальную школу. Чем заниматься по-французски, лучше бы продолжала заниматься изящным искусством».

Скоро он уже писал акварелью у Власова и пробовал масло в семинарии. Ходил с братом Мишей на рыбалку, но брал с собой не только удочку, а ещё альбом и карандаши: пока Миша следил за поплавком, Борис рисовал. «На Рождество я возлагаю большие надежды, — писал он Кате, — хочу всё время рисовать, рисовать и рисовать».

Власов собрал у себя на Белгородской улице кружок любителей живописи. По определённым дням там рисовали натурщиков и спорили о работах. Семинарист Кустодиев стал в этом кружке своим.

Летом 1894 года дядя взял племянника в поездку на Северный Кавказ. Шестнадцатилетний Борис завёл путевой дневник, рисовал в нём точильщика, казака в высокой шапке, рыбацкие лодки, а под удачным видом Эльбруса гордо вывел подпись: «Кустодиев». Дядю он описывал с беспощадной точностью: тот вечно опаздывал на поезда, раз десять открывал и закрывал сундук, ничего из него не доставая, и, поднимаясь в гору, «раз двадцать, если не больше, отдыхал на дороге».

Дьяконом или псаломщиком

Чем ближе был выпуск, тем тревожнее становилось у Бориса на душе. Путь в Духовную академию, которым прошли отец и дядя Константин, для него был закрыт: те учились блестяще, а он отличался только в иконописании. Семинария предлагала выпускникам обычный набор: учителем-псаломщиком в церковно-приходскую школу или дьяконом в храм.

Наставники советовали заранее присматривать себе «праздное место» по спискам в «Астраханских епархиальных ведомостях». Однокашник Дмитрий Алимов уже нашёл себе место дьякона в родном селе Харабали. Биограф Аркадий Кудря передаёт тогдашние разговоры так:

— А ты, Борис, не нашёл ли чего? — спрашивали приятели. — Говорят, пора определяться.

Признаться, что церковная служба его совсем не манит, он не мог ни друзьям, ни матери, ни дяде. Поделиться можно было только с Власовым.

— Поверь и ты в себя! — убеждал его учитель, если верить тому же биографу.

Власов посоветовал подавать документы в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где учился сам. Не выйдет в Москве, есть Академия в Петербурге. Он же взялся уговорить Екатерину Прохоровну. Убедил: талант у сына настоящий, а на церковном поприще, к которому у него не лежит душа, он зачахнет.

В мае 1896 года Борис Кустодиев подал прошение об отчислении из семинарии. Ему недавно исполнилось восемнадцать. Загвоздка была в том, что в московское училище принимали только до восемнадцати лет. Он всё равно поехал в Москву «умолять».

Чуда не случилось. Переростку отказали.

Двадцать рублей шестьдесят копеек

Не теряя времени, Борис поехал в Петербург, подавать прошение в Высшее художественное училище при Академии художеств. Власов подсказал: оставшийся до экзаменов месяц стоит позаниматься в частной мастерской художника Дмитриева-Кавказского, который хорошо знал требования к поступающим.

Поселился Борис у дяди на Казанской улице. Степан Лукич был в ярости: племянник наплевал на его требование окончить семинарию и пошёл по скользкой дорожке, которая неизвестно куда ведёт.

10 сентября Борис с горечью писал матери: «Мне думается, что я долго не проживу с ним, если это будет повторяться. Я, например, вчера весь день ходил какой-то ошалелый от дядиных попрёков и ругани… Сегодня ходил работать первый раз к Дмитриеву. Отдал Дмитриеву 6 руб. за месяц. Осталось твоих денег у меня 20 р. 60 к., а покупок-то предвидится порядочно… Хорошо, если поступлю в Академию. Там ученики все избавлены от платы, да ещё пользуются казёнными альбомами».

Мать ответила, что уходить от дяди сейчас «нет резону» и надо потерпеть. А дальше шли строчки, которые сын, наверное, перечитывал не раз: «Мы тебя, Боря, милый, вспоминаем каждый вечер… нам тебя недостаёт, но я утешаюсь той мыслью, что когда-нибудь я увижу тебя большим и честным человеком, а может быть, и известностью — чего на свете не бывает!»

Потом был Тициановский зал, три натурщика, шёпот «Репин, Репин!» и десять тревожных дней экзаменов. В середине октября Кустодиев узнал, что его работу одобрили. Отсюда и то самое «Ура, ура, ура!».

Радость в письме быстро сменилась трезвым расчётом: «Теперь мне предстоит работать, и много работать, чтобы удержаться и не ударить лицом в грязь. Ведь экзамен был только первый». До 1 января шёл испытательный срок, и слабых просили удалиться.

Дома ликовали. Сестра Катя написала: «Вчера, Боря, получили твою „уру“; ты не можешь себе представить, как мы все рады…» А через несколько дней передала от матери строгий наказ: «Мама тебе говорит, чтобы ты не очень восхищался натурщицами — это опасно».

Дядя, узнав об успехе, тоже понемногу оттаял. Вспыльчивый, но отходчивый, он скоро разрешил племяннику выписывать «Историю искусств» Гнедича.

«Вылизанная физиономия чиновника»

Первые два года в Академии полагалось учиться в общих классах рисования с натуры. Преподаватели там были не из знаменитых. Василий Савинский, по воспоминаниям однокурсника Кустодиева Петра Нерадовского, делал замечания о рисунке во время обхода, а Иван Творожников говорил о колорите. Сам Кустодиев потом вспоминал, что Творожников всё хвалил, и любимым его словечком было «Чемоданисто!». Что оно значило, ученики так и не поняли.

Зато в анатомическом классе строгий профессор Залеман учил на совесть, а в академической библиотеке Борис часами листал альбомы великих мастеров. За эскиз с группой беседующих художников он получил высший, первый разряд.

Мать каждый месяц старалась присылать по 25 рублей. Бывало, и меньше: «Посылаю тебе, Боря, только 20 р., т. к. у меня случилось очень много непредвиденных расходов, и я вертелась, как берёзка на огне». Первые собственные деньги, целых 16 рублей, Борис получил за эскиз «В мастерской художника», выставленный в Обществе поощрения художеств, и с гордостью сообщил об этом домой.

Им овладела, как он сам писал, «мания музыкально-театральная». Ради дешёвых билетов на «Дубровского» или «Травиату» он мог шесть часов простоять в январской очереди у кассы. Кончилось это сильным кашлем. Мать отругала его в письме: «Если ты не хочешь поберечь своё здоровье для себя и для твоего искусства, то можно было бы поберечь его для меня наконец». И подвела итог: «Да разве с тобой пиво сваришь!»

Сам Петербург южанину не нравился. «Он так же по-прежнему холоден, неприветлив, у него всё такая же вылизанная физиономия чиновника, та же манера держаться по-солдатски, по швам», — писал Борис домой. Он тосковал по Волге, по реке «с зелёными берегами да с белыми крыльями парусов». Летом 1897 года, сидя с больным дядей на модном курорте среди дам в бриллиантах, он признался матери: «Я думаю, что у меня и душа-то по природе астраханка».

У Репина

В конце февраля 1898 года Кустодиева перевели в мастерскую профессора Ильи Ефимовича Репина. Попасть именно туда он мечтал с первого дня.

Мать откликнулась письмом, в котором гордость смешалась с привычной самоиронией: «Может быть, в одно прекрасное время увидим мы на страницах „Нивы“ или какого-либо другого журнала твой портрет и при нём некролог — то бишь биография, и там будет прописано, что, дескать, наш молодой, но уже подающий надежды и т. д. А что, разве этого не может быть? А каково это родительскому-то сердцу?»

Мастерская Репина была самой многолюдной в Академии, до восьмидесяти учеников. Учил Репин без системы. Мог вчера бранить то, что сегодня хвалил. Но ученики видели, что рядом мастер, который одним движением пальца по углю спасает чужой неудачный рисунок.

Кустодиев учеником был требовательным, прежде всего к себе. Летом 1899 года он писал товарищу по мастерской Ивану Куликову: «Я, кажется, никогда так не мучился за работой, как теперь». И сам себе отвечал, кто виноват: «Больше всего, кажется, мы сами».

Репин своего ученика заметил. Позже критик приводил его слова: «На Кустодиева я возлагаю большие надежды. Он — художник даровитый, любящий искусство, вдумчивый, серьёзный, внимательно изучающий природу».

Приняли за разбойников

Летом 1900 года однокашник Константин Мазин позвал Кустодиева и его друга, скульптора Дмитрия Стеллецкого, в Костромскую губернию, на свою родину. Места там, уверял Мазин, исконно русские, и климат мягче астраханского пекла. Трое друзей поднялись пароходом по Волге до Кинешмы, а оттуда сорок с лишним вёрст тряслись на телеге до торгового села Семёновское-Лапотное.

Кустодиев со Стеллецким поселились в соседней деревушке Калганово на реке Мере. По четвергам в Семёновском шумел базар: кадки, хомуты, оглобли, ситцы, игрушки, и столько лиц и характеров, что Борис не знал, кого рисовать первым.

В сентябре молодые люди без приглашения поехали в соседнюю усадьбу Высоково. Там жили две пожилые сестры Грек и две их воспитанницы, сёстры Прошинские. Незваных гостей сначала приняли чуть ли не за разбойников. На переговоры вышла самая храбрая из девушек, Зоя.

Разобравшись, кто такие, гостей позвали к чаю. Мазин рассказывал, как оживает на родине после петербургских туманов, Стеллецкий восторгался здешними людьми. Кустодиев больше молчал и поглядывал на младшую сестру, Юлию. Ей было двадцать. Она выросла в петербургском институте, хорошо писала маслом и зимой работала в Петербурге машинисткой.

Одна из хозяек обронила, что их Юленька занимается живописью.

— А вот он, Борис Михайлович, — тут же вставил Стеллецкий, — учится в академической мастерской у самого Репина!

Кустодиев покраснел и поймал на себе внимательный взгляд Юлии.

Старушки Грек к роману отнеслись без восторга. Мысль, что их воспитанница выйдет за «художника из провинции» без гроша за душой, приводила их в ужас. Переписку приходилось держать в секрете.

А ещё в начале августа, до первой поездки в Высоково, Борис получил из дома горькое письмо: флигель на Католической улице, где жила теперь мать, сгорел. «Я едва успела выскочить в одной рваной юбчонке и кофте», — писала Екатерина Прохоровна. Пропали холсты сына, его новый сюртук, образа, посуда. Мать уехала к дочери Кате на Кавказ.

Картина почти в девять метров

В начале 1901 года один портрет работы Кустодиева похвалили в газете «Новое время». Это был портрет художника Ивана Билибина в длиннополом сюртуке с красным цветком в петлице. Портрет отправили на международную выставку в Мюнхен, и там он получил золотую медаль.

В ту же весну Репин получил огромный заказ: групповой портрет «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года». Холст четыре метра в высоту и 877 сантиметров в ширину, на нём 81 фигура, и каждая должна быть похожа. В помощники Репин позвал двух учеников, Ивана Куликова и Бориса Кустодиева.

— Работы много и работы интересной, да ещё с Ильёй, есть чему поучиться, — писал Кустодиев Куликову.

«Холст такой громадный, что чувствуешь себя перед ним совсем маленьким», — признавался он Юлии. Работу поделили: Куликову левую часть, Кустодиеву правую, середину Репин писал сам. Позировали прямо в Мариинском дворце, на тех местах, где каждый сидел на заседании. Темнота в зале, жаловался он в другом письме Юлии, «страшная», «ничего не видно». В итоге на его долю пришлось около трети портретов и 25 подготовительных этюдов. Через четверть века Репин напишет Корнею Чуковскому: «Куликов и Кустодиев — выросли на этой картине — сразу — в больших мастеров».

Базар в деревне

Конкурсную картину, по которой Академия решала судьбу выпускника, Кустодиев задумал не историческую и не портретную. Он выбрал деревенский базар, тот самый, четверговый, в Семёновском-Лапотном. В ноябре 1901 года он снова уехал туда и писал этюды на морозе в двадцать градусов «с хвостиком».

Местные удивлялись, как этот петербургский художник не скучает в их глуши. Юлии он объяснял: «Напротив, я переживаю теперь самую лучшую пору моей жизни — пишу картину и чувствую, что я люблю и что меня любят…» В письмах она уже была не «Юлия Евстафьевна», а Юля, и он целовал её в каждой строчке.

Из-за работы у Репина сдачу конкурсной картины пришлось отложить на год. 8 января 1903 года Борис Кустодиев и Юлия Прошинская обвенчались в Петербурге. Ему было двадцать четыре, ей двадцать два. Летом они ездили по Волге в Астрахань, чтобы Юлия увидела его родину, а он поклонился могиле отца.

Осенью 1903 года всё случилось почти разом. 11 октября родился сын Кирилл. 30 октября Кустодиев окончил Академию с золотой медалью за картину «На базаре», получил звание художника и право на годовую пенсионерскую поездку за границу. Корреспондент «Биржевых ведомостей», побывавший в его мастерской, закончил статью так: «Молодому художнику всего двадцать пять лет. Какая громадная жизнь впереди».

За работу над репинским полотном каждому из помощников заплатили по 3500 рублей. Для вчерашнего студента, который когда-то пересчитывал последние двадцать рублей шестьдесят копеек, это было богатство. «Ты видишь, Юленька, как славно всё получается!» — говорил он жене.

В конце декабря Кустодиевы втроём, с полугодовалым Кирой и Екатериной Прохоровной, выехали в Париж. На одной из станций Борис с Юлией вышли купить что-то в дорогу, засмотрелись на пейзаж и прозевали поезд, который увёз бабушку с внуком. Пришлось слать телеграмму начальнику поезда, чтобы их высадили на следующей станции. Догнали только через восемь часов. Кира, не признававший никакой еды, кроме материнского молока, к тому времени весь опух от крика, бабушка плакала. Так началась для сироты из астраханского флигеля Европа.

Купчихи, написанные из кресла

Дальше были Париж и мастерская Рене Менара, Испания и копии Веласкеса в Прадо, ярмарки и «Масленицы», «Мир искусства», звание академика в 1909 году. А потом пришла болезнь позвоночника. Первые её признаки появились в том же 1909-м, а с 1916 года Кустодиев уже не вставал с инвалидного кресла.

Как раз тогда он написал самые солнечные свои картины. Задумывая «Масленицу» 1916 года, он вспомнил то давнее письмо матери про четверг на масленой неделе и про няньку, не успевавшую печь блины. На полотнах появились тройки с бубенцами, балаганы, снежные горки, купеческие чаепития, пышные красавицы. В 1918 году он написал «Купчиху за чаем», а в 1925–1926-м «Русскую Венеру». Холста для неё не нашлось, и художник писал на обороте собственной старой картины «На террасе».

Всё это он писал по памяти. По памяти о дворе купца Догадина, о столах под открытым небом, о песнях по вечерам, о базаре в Семёновском и о пароходе, который однажды привёз в Астрахань девяносто три картины.

Фёдор Шаляпин, позировавший ему в те годы, сказал о нём: «Много я знал в жизни интересных, талантливых и хороших людей, но если я когда-нибудь видел в человеке действительно высокий дух, так это в Кустодиеве…»

Мальчик, родившийся в четверг на Масленицу, так и остался ей верен. А мать, которая когда-то вертелась «как берёзка на огне» и надеялась увидеть сына «большим и честным человеком, а может быть, и известностью», дождалась и того, и другого.