Третий внутренний экзамен Вера Николаевна завалила на эстакаде, в шестом часу вечера, на глазах у всей группы.
Площадка автошколы лежала за гаражами на окраине райцентра: потрескавшийся асфальт, белая разметка, полосатые стойки, бетонная горка с жёлтыми бортами. Над горкой горел одинокий фонарь, хотя было ещё светло. У забора стояли трое из её группы, Кирилл, Арсений и Полина, все трое по восемнадцать лет, и ждали своей очереди. Арсений жевал семечки и сплёвывал шелуху в кулак.
Белая учебная «Гранта» вползла на горку и встала на середине подъёма, там, где положено. Вера Николаевна держала руль двумя руками, как держат тяжёлую кастрюлю с кипятком. Рядом на пассажирском сиденье сидел инструктор Константин Игоревич Жарков, сорока шести лет, в кожаной куртке, со спичкой в углу рта.
— Ну, — сказал Жарков. — Трогаемся. Ручник, сцепление, газ. Не спим.
Она отпустила ручник. Машина качнулась назад. Она нажала на газ, двигатель взревел, сцепление она бросила слишком рано, и «Гранта» дёрнулась, кашлянула и заглохла. И тут же покатилась вниз.
— Тормоз! — заорал Жарков. — Тормоз, говорю! Да не тот!
Он сам ударил по своей педали, той, что стоит у инструктора справа. Машину тряхнуло, Веру Николаевну бросило вперёд на ремень. Сзади глухо стукнуло: «Гранта» задела полосатую стойку, и та упала на асфальт.
У забора кто-то присвистнул.
Жарков вынул изо рта спичку, сломал её пополам и молча посмотрел на Веру Николаевну. Смотрел долго. Потом открыл дверь.
— Выходите, — сказал он.
— Я ещё парковку не…
— Выходите, говорю. Приехали.
Она вышла. Ноги были ватные, и она придержалась за крышу машины. Жарков обошёл «Гранту», поднял стойку, поставил её на место и только после этого повернулся. Говорил он громко. Не для неё. Для забора.
— Вера Николаевна, три раза. Три. Двадцать восемь часов я с вами катаюсь. Вы горку не берёте, вы парковаться не умеете, на развороте вы мне в прошлый раз чуть зеркало не снесли. Всё. Я вас больше не вожу.
— Как это не водите? — тихо спросила она.
— Так. Оставшиеся часы вам в кассе вернут. Десять тысяч восемьсот, я посчитал. Идите к Римме Аркадьевне, она отдаст.
— Константин Игоревич, мне права до первого декабря нужны, — сказала Вера Николаевна. — Я же вам говорила. У меня работа.
— Слышал я про вашу работу, — отмахнулся Жарков. — Бабушек по деревням обходить. Вот и обходите, как обходили. На велосипеде. Вам, Вера Николаевна, не права нужны. Вам самой скоро соцработник понадобится.
У забора засмеялись. Не зло, скорее от неожиданности, как смеются в кино, когда на экране кто-то падает. Полина прыснула в ладонь. Арсений так и застыл с семечкой у рта.
Вера Николаевна почувствовала, как краснеет. Сначала шея под шарфом, потом щёки. Ей было пятьдесят четыре года. Последний раз над ней так смеялись в восьмом классе, когда она на физкультуре не смогла залезть по канату и повисла на нём, как сосиска. И вот сейчас она снова висела на канате, только ей было пятьдесят четыре, а смеялись дети, которые годились ей во внуки.
— Вы двадцать восемь часов на меня кричите, — сказала она. Голос дрогнул, но она договорила. — Двадцать восемь часов. Вы ни разу мне не сказали, что я сделала правильно.
— Потому что ни разу и не было, — ответил Жарков.
— Было. Вы просто не смотрели.
— Я смотрел, Вера Николаевна. Я двадцать лет смотрю. — Он ткнул пальцем в горку. — Вот это эстакада. Тут вы глохнете. А на дороге у вас сзади будет не стойка, а живой человек. Я вам права не подпишу. Хоть десять раз приходите.
Он сел за руль своей «Гранты» и кивнул забору:
— Сафронов! Арсений! Твоя очередь. Семечки выплюнь.
Арсений торопливо отряхнул ладони и побежал к машине. Проходя мимо Веры Николаевны, он отвёл глаза.
Она постояла ещё минуту. Потом поправила шарф, взяла с бордюра свою сумку, большую, клетчатую, с которой ходила по деревням, и пошла к остановке. Шла и считала шаги, чтобы не заплакать при них. Сорок два шага до угла гаражей. За углом можно.
За углом она не заплакала. Просто села на холодную лавку на остановке и сидела, пока не пришёл последний автобус на Кривцово. Девятнадцать километров ехать. Сорок минут. Всю дорогу она смотрела в тёмное окно, где отражалось её лицо, и повторяла про себя: «Вам самой скоро соцработник понадобится».
Дома её встретил кот Шнырь. Обиженно мяукнул, потому что ужин задержали на два часа. Вера Николаевна насыпала ему корма, не снимая куртки, и только потом увидела на гвозде у двери ключ.
Обычный ключ от машины. Чёрная пластмассовая головка, кольцо, больше ничего. Ключ от «Нивы», которая третий месяц стояла под брезентом во дворе районного соццентра и ждала, когда Вера Николаевна получит права.
Она сняла ключ с гвоздя и долго держала в руке.
Соцработником Вера Николаевна была одиннадцатый год. До этого почти двадцать лет простояла на раздаче в столовой молокозавода, а когда завод закрыли, пошла в районный центр социального обслуживания, потому что там брали без диплома. Думала, на год, пока не найдётся что-нибудь получше. Получше так и не нашлось. Да она особо и не искала.
У неё было восемь подопечных, в Кривцове и в Борках. Нина Аркадьевна, восемьдесят один год, бывшая учительница литературы, которая до сих пор поправляла Вере Николаевне ударения. Дед Тимофей, который ругался на всех, кроме неё, и каждый раз совал ей в карман яблоко. Сёстры Ковригины, обе за восемьдесят, обе глухие, которые всё равно ссорились друг с другом с утра до вечера. Вера Николаевна приносила хлеб, молоко и лекарства по рецептам, оплачивала квитанции, мыла полы, колола щепу на растопку, если некому было, и выслушивала. Выслушивать приходилось больше всего.
Ездила она на велосипеде. Старый, тёмно-зелёный, дамский, с рамой без перекладины, с корзиной спереди и багажником сзади. Клетчатая сумка на багажнике, пакет с хлебом в корзине. Одиннадцать лет, в дождь и в жару, по грунтовке между Кривцовом и Борками. Каждую яму на этой дороге она знала, как знают трещины на потолке своей спальни.
В июне её вызвала в райцентр заведующая отделением, Тамара Петровна.
— Вера, садись, — сказала Тамара Петровна и сняла очки, что всегда было плохим знаком. — Клавдия Егоровна в декабре уходит. На пенсию, окончательно, у неё ноги. Гать и Ольховка остаются без соцработника. Ставку новую нам не дадут, ты сама знаешь, как у нас с деньгами.
— Знаю, — сказала Вера Николаевна.
— Поэтому решили так. Кривцово, Борки, Гать и Ольховка с первого декабря один участок. Четырнадцать человек. Сорок шесть километров по кругу. Область выделила машину, «Ниву». Новую, в июле придёт.
Вера Николаевна молчала. Она уже поняла, к чему идёт.
— У тебя прав нет, — сказала Тамара Петровна. — А у Димы Сазонова есть, ему двадцать три, он после армии. Он ко мне в июле на полставки придёт. Если к первому декабря у тебя прав не будет, участок отдам ему. А тебя сюда, в центр, на бумаги. Тоже на полставки. Прости, Вер. Мне сорок шесть километров на велосипеде никто не подпишет.
— А бабушки? — спросила Вера Николаевна.
— Что бабушки?
— Нина Аркадьевна Диму не пустит. Она чужих не пускает. Дед Тимофей его с крыльца спустит.
— Привыкнут, — сказала Тамара Петровна и сама поморщилась от того, как это прозвучало.
Вера Николаевна посидела. Потом спросила, сколько стоит автошкола. Сорок восемь тысяч, сказали ей. У неё было отложено пятьдесят две, на новую крышу для сарая. Крыша подождала.
«Ниву» пригнали в июле. Белую, пахнущую новым пластиком. Поставили во дворе соццентра под брезент. Тамара Петровна отдала Вере Николаевне запасной ключ, чтобы та «привыкала», и Вера Николаевна повесила его на руль велосипеда, на короткий шнурок. Всё лето он позвякивал у неё на руле по дороге в Борки. Нина Аркадьевна однажды увидела его и сказала: «Верочка, это ты у нас теперь шофёр?» И Вера Николаевна ответила: «Буду. К декабрю буду».
Теорию она сдала в автошколе в августе, с первой попытки. Сидела над билетами вечерами, учила знаки на карточках, как когда-то в школе учила стихи. Двадцать из двадцати.
А потом начались занятия с Жарковым.
В автошколе было три инструктора. Двое, спокойные пожилые мужики, были расписаны до января. Свободные часы оставались только у Жаркова. Девчонка на кассе, выдавая Вере Николаевне карточку, сказала шёпотом: «Вы потерпите. Он орёт, но у него сдают». Так и оказалось. Жарков орал. И у него сдавали. Говорили, восемьдесят процентов с первого раза, лучший результат в районе.
На первом занятии он оглядел её с ног до головы: куртка, платок, клетчатая сумка.
— Вам куда ездить-то? — спросил он. — На дачу? За рассадой?
— По работе. Я соцработник.
— А, — сказал Жарков. — Собес. Ну садитесь, собес. Только машину мне не уроните.
Так она и стала у него «собесом». Ехали по городу, и он кричал: «Собес, поворотник! Собес, зеркало! Собес, вы куда смотрите, там пешеход, у вас что, рецепт на очки просрочен?» Кричал и бил по своей педали тормоза. Каждый раз, когда он бил, её кидало вперёд, а внутри что-то сжималось и не разжималось до конца занятия.
Ездить она умела. Это было самое обидное. Вечерами, когда Жаркова рядом не было, Вера Николаевна мысленно проезжала весь маршрут до площадки и обратно, и руки у неё двигались правильно, и нога знала, когда отпустить сцепление. Но стоило ему открыть рот, как руки становились деревянными. Нога сама давила на тормоз там, где надо было ехать, и замирала там, где надо было тормозить.
Первый внутренний экзамен она завалила на параллельной парковке, сбила стойку. Второй на развороте, заехала колесом за разметку. Третий на эстакаде, при всех.
Утром в среду она всё равно поехала по своим. Подопечным было всё равно, что там стряслось на эстакаде. Им нужен был хлеб.
Ключ от «Нивы» она сняла с гвоздя и привычно привязала на руль. Потом подумала и хотела отвязать. Не отвязала.
Нина Аркадьевна в Борках открыла ей калитку, посмотрела в лицо и сразу сказала:
— Верочка, у тебя глаза как у моих двоечников после диктанта. Что случилось?
Вера Николаевна хотела отговориться, но сели пить чай на веранде, и она рассказала. Про эстакаду, про упавшую стойку, про «собес», про детей у забора. Про «вам самой скоро соцработник понадобится» сказала последним, глядя в чашку.
Нина Аркадьевна долго молчала. Потом поставила чашку на блюдце с таким звуком, с каким, наверное, тридцать лет ставила на стол классный журнал.
— Хамство, — сказала она. — Обыкновенное хамство. Пиши на него, Вера. Пиши жалобу. Таких надо учить.
— Напишу, — сказала Вера Николаевна.
Она и правда собиралась. В обед она приехала в райцентр забирать деньги. Девочка на кассе, увидев её, покраснела и сказала, что Римма Аркадьевна просила зайти к ней лично.
Директор автошколы, Римма Аркадьевна, полная женщина с короткой седой стрижкой, сидела в маленьком кабинете за стеклянной перегородкой. Перед ней уже лежал чистый лист с отпечатанной шапкой и ручка.
— Мне всё рассказали, — сказала Римма Аркадьевна. — Полина Ефимова вчера вечером позвонила. Сказала, что было стыдно смотреть. Садитесь, Вера Николаевна. Пишите.
— Что писать?
— Как было. Слово в слово. Что он вам сказал при учениках.
Вера Николаевна села и написала. Писала долго, аккуратно, крупным почерком. Про двадцать восемь часов. Про педаль тормоза. Про «собес». Про последнюю фразу у горки. Когда закончила, Римма Аркадьевна взяла лист, прочитала, кивнула и положила его обратно перед Верой Николаевной. Подвинула ручку.
— Подпишите внизу, — сказала она. — И дату.
— А что ему будет?
Римма Аркадьевна вздохнула.
— Это третья, — сказала она. — На Жаркова у меня уже две лежат. Обе от женщин вашего возраста. Обе он тоже бросил после площадки, с теми же словами примерно. Он у меня лучший по сдаче, и я его терпела. Но в ноябре к нам проверка, а с тремя жалобами я его держать не буду. Подпишете, я его в тот же день уволю.
Вера Николаевна взяла ручку.
Она смотрела на свой лист, на крупные буквы. «Вам самой скоро соцработник понадобится». Вот же оно, написано. Подпиши, и завтра этот человек будет стоять у забора площадки уже не инструктором. Будет знать, каково это. Справедливо же.
А потом она подумала про другое. Про то, что двое спокойных инструкторов расписаны до января. Что до первого декабря семь недель. Что если Жаркова уволят, то её, Веру Николаевну, всё равно никто не повезёт. И права она не получит, а Дима Сазонов в декабре сядет за руль белой «Нивы» и поедет в Гать к людям, которые его не знают.
И ещё она подумала про деда Тимофея. Дед Тимофей в первый год тоже орал. На неё, на соседей, на кота, на радио. Выгонял её с порога, кидал ей вслед её же пакет с хлебом. Она приходила снова. Только на втором году узнала, что орёт он от страха. Боится, что однажды упадёт дома и неделю никто не придёт. Теперь он суёт ей в карман яблоки.
Жарков, конечно, не дед Тимофей. Но человек, который орёт двадцать лет подряд, обычно орёт не просто так.
Вера Николаевна положила ручку на стол. Сложила лист пополам, потом ещё раз пополам, и убрала в сумку.
— Я подумаю, — сказала она.
— О чём тут думать? — удивилась Римма Аркадьевна.
— Об этом, — сказала Вера Николаевна и встала. — Деньги я пока забирать не буду. Можно?
Вечером она снова была на площадке.
Пришла к шести, когда у Жаркова кончалось последнее занятие, и села на ту же холодную лавку у гаражей. Смотрела, как белая «Гранта» ползает по разметке, как Кирилл паркуется задом и всё время задевает стойку. Слышала, как Жарков кричит: «Руль! Руль крути! Ты что, в первый раз?» Кричал он на Кирилла точно так же, как на неё. Даже, может, громче.
Когда Кирилл ушёл, Жарков вышел из машины покурить и увидел её. Сигарету так и не зажёг.
— Деньги в кассе, Вера Николаевна, — сказал он. — Я же говорил.
— Знаю, — ответила она, подошла и достала из сумки сложенный лист. — Вот. Это жалоба на вас. Римма Аркадьевна сказала, что третья. Что если я подпишу, вас уволят.
Жарков взял лист. Развернул. Прочитал. Видно было, что на последней строчке у него дёрнулась щека.
— Тут подписи нет, — сказал он.
— Нет, — согласилась она. — И не будет. Я её директору не отдала.
— Это почему?
— Потому что мне от вашего увольнения ни прав, ни толку, — сказала Вера Николаевна. — Мне ездить надо, Константин Игоревич. У меня четырнадцать человек с первого декабря.
Он смотрел на неё так, будто она заговорила с ним на иностранном языке.
— Чего вы хотите? — спросил он наконец.
— Субботу, — сказала она. — Четыре часа. Не на площадке, а по моему участку. Кривцово, Борки, Гать, Ольховка. Сорок шесть километров. Я заплачу, как за четыре часа. А вы будете молчать.
— Как молчать?
— Совсем. Ни одного слова. Ни «собес», ни «тормоз», ни «руль». Ногу держите над своей педалью, если боитесь, это ваше право. Но рот не открывайте. Если после этой субботы вы скажете, что мне нельзя за руль, я эту бумагу при вас порву, заберу свои десять тысяч восемьсот и пойду в центр на бумаги. Слова больше не скажу.
Жарков долго молчал. Сложил лист, протянул ей обратно. Она не взяла.
— Пусть у вас полежит, — сказала Вера Николаевна. — До субботы.
— В семь, — сказал он наконец. — Здесь. Опоздаете, не поеду.
— Я одиннадцать лет никуда не опаздываю, — ответила она.
В субботу без десяти семь она уже стояла у гаражей. Жарков подъехал ровно в семь, вышел, молча открыл ей водительскую дверь и сел справа. Радио выключил. Спичку изо рта вынул и убрал в карман куртки.
Из райцентра она выезжала медленно. На первом светофоре по привычке втянула голову в плечи, ожидая окрика. Окрика не было. Был только звук поворотника и шорох шин. На втором светофоре плечи сами опустились.
За городом пошла грунтовка. Её грунтовка.
Вера Николаевна вела машину так, как одиннадцать лет вела велосипед. Сбрасывала скорость перед мостиком через канаву, потому что за ним всегда была выбоина. Объезжала по обочине лужу у кривцовской фермы, которая не высыхала с мая по ноябрь. Прижималась вправо у поворота на Борки, потому что оттуда в любую минуту мог вылететь трактор Лёшки Пронина. Трактор и вылетел. Она пропустила его заранее, даже не притормозив резко. Жарков поднял ногу над своей педалью и опустил обратно.
В Борках она встала у калитки Нины Аркадьевны. Отнесла хлеб, вернулась через пять минут. Нина Аркадьевна стояла на крыльце, прищурившись, и разглядывала мужчину на пассажирском сиденье так, как разглядывала, наверное, хулиганов на последней парте. Жарков смотрел в лобовое стекло.
В Гати улица была узкая, разбитая, с одной стороны поленница деда Тимофея, с другой прицеп от трактора, брошенный хозяином на обочине ещё в августе. Между ними была щель ровно на одну машину. Вера Николаевна сдала назад, вывернула руль, выровняла и поставила «Гранту» точно вдоль поленницы, в ладони от неё. С первого раза. Как ставила велосипед все одиннадцать лет, только велосипед был поуже.
Жарков открыл рот. Потом закрыл.
Дед Тимофей вышел за ворота, увидел незнакомца и спросил у Веры Николаевны громко, на всю улицу:
— Это кто? Жених?
— Инструктор, — сказала Вера Николаевна.
— А чего молчит?
— Договорились так.
Дед Тимофей подумал, сунул ей в карман яблоко, потом подумал ещё и протянул второе яблоко в окно Жаркову. Тот взял.
Перед Ольховкой была Мельничная горка. Длинный крутой подъём к деревянному мосту через речку, мост узкий, на одну машину, а встречных надо пропускать прямо на склоне. На велосипеде Вера Николаевна брала эту горку стоя на педалях, и знала, что вставать надо заранее, ещё у старой колонки. С моста как раз спускался молоковоз. Она остановилась на середине подъёма, затянула ручник и стала ждать.
Молоковоз прогремел мимо, обдав их пылью. Вера Николаевна сняла ручник, дала газу, плавно отпустила сцепление. «Гранта» не откатилась ни на сантиметр. Поднялась на горку, прошла мост и выкатилась на ту сторону, к ольховским домам.
Нога Жаркова всё это время висела над его педалью. Он так её и не опустил.
На плотине за Ольховкой она развернулась в три приёма на пятачке, где разминуться можно было разве что с велосипедом. И поехала обратно.
Всю дорогу до райцентра Жарков молчал. Только яблоко деда Тимофея крутил в руках. Вера Николаевна припарковалась у гаражей, заглушила двигатель и положила руки на колени. Было без пяти одиннадцать.
— Всё, — сказала она. — Четыре часа. Можете говорить.
Жарков долго не говорил. Потом достал из кармана сложенную жалобу и положил на приборную панель.
— Горка, — сказал он. — Эстакада. Парковка. Разворот. Всё, на чём вы у меня сыпались. Вы мне это сегодня всё показали. Чище, чем я сам показываю ученикам.
— Показала, — согласилась она.
— Почему вы на площадке так не можете?
— На площадке вы кричите, — ответила Вера Николаевна. — Я не машины боюсь, Константин Игоревич. Я вас боюсь. Когда вы бьёте по своему тормозу, меня кидает вперёд, и у меня внутри всё выключается. Руки чужие, ноги чужие. А сегодня вы молчали, и мне было хорошо.
Жарков потёр лицо ладонями.
— Я не всегда кричал, — сказал он глухо. — Три года назад у меня ученица была. Шестьдесят один год. Хорошая женщина, спокойная, ездила аккуратно. Я её пожалел. Был с ней ласковый, ни разу голоса не повысил. Она сдала. А через месяц на перекрёстке перепутала педали и въехала в остановку. Слава богу, пустая была. Сама отделалась синяками. Но я тогда решил: лучше пусть на меня жалуются, чем так. Ору на всех. А тех, кто старше пятидесяти и сыплется, бросаю после площадки. Чтобы не довести до остановки.
— Я не она, — сказала Вера Николаевна.
— Вижу, — сказал Жарков. — Сегодня увидел. — Он помолчал. — И про соцработника. Это я зря. При детях. Простите.
Вера Николаевна кивнула. Говорить она не могла.
— В понедельник в пять, — сказал Жарков. — Площадка. Буду говорить шёпотом. Если заору, разрешаю дать мне по уху.
— А бумага? — Она кивнула на приборную панель.
Он взял жалобу, сложил ещё раз и сунул за солнцезащитный козырёк над своим сиденьем.
— Пусть тут лежит, — сказал он. — Чтобы я помнил.
Шёпотом у него, конечно, не вышло. Но громко он больше не говорил. Перед каждым упражнением спрашивал одно и то же:
— Где это у вас на участке?
— Эстакада — это Мельничная горка, — отвечала Вера Николаевна. — Парковка — поленница у деда Тимофея. Разворот — плотина.
— Вот и езжайте в Ольховку, — говорил Жарков и отворачивался к окну.
Четвёртый внутренний экзамен она сдала без единой ошибки. Кирилл с Арсением стояли у забора и на этот раз не смеялись. Полина захлопала.
Экзамен в Госавтоинспекции был девятнадцатого ноября. Экзаменатор сел рядом с ней, Жарков на заднее сиденье. Когда на подъёме у водонапорной башни экзаменатор велел остановиться и тронуться, Вера Николаевна глянула в зеркало. Жарков сидел сзади и держал палец у губ. Она тронулась, не откатившись ни на сантиметр.
Первого декабря в восемь утра белая «Нива» выехала со двора соццентра. Тамара Петровна стояла на крыльце без пальто и махала рукой. Дима Сазонов остался на полставки в райцентре и, говорят, был этому только рад.
Нина Аркадьевна, увидев «Ниву» у своей калитки, сказала: «Ну вот. Шофёр». А дед Тимофей обошёл машину кругом, постучал по колесу и спросил, где тот молчаливый.
Тот молчаливый в это время стоял на площадке за гаражами. В его «Гранте» на эстакаде заглохла новая ученица, шестидесяти лет, бухгалтер из районной больницы. Машина качнулась назад. Ученица зажмурилась.
Жарков спокойно придержал машину своей педалью. Достал из-за козырька сложенный вчетверо лист, посмотрел на него и убрал обратно.
— Ничего, — сказал он негромко. — А у вас дома есть горка? Где-нибудь, по дороге на работу?
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
