Раз в год древние римляне устраивали странную процессию: живого гуся, наряженного и усаженного на мягкую подушку пурпурного с золотом цвета, торжественно несли по улицам, будто важную персону. А рядом, для контраста, вершили расправу над собаками. Чтобы понять эту причудливую традицию, придётся вернуться в одну-единственную ночь — ту самую, когда, по преданию, крикливые птицы спасли целый город.
Шёл, если верить античным авторам, 390 год до нашей эры (некоторые датируют события чуть позже). На Рим обрушилось галльское нашествие. У речки Аллии римское войско было наголову разбито, и варвары во главе с вождём Бренном почти без сопротивления вошли в город. Уцелевшие защитники — сенаторы, жрецы и небольшой отряд воинов — заперлись на Капитолийском холме, последней твердыне Рима, и приготовились к долгой осаде.
Положение было отчаянным. Запасы таяли, люди голодали. И всё же одну живность на холме не тронули даже в самый лютый голод — священных гусей, посвящённых богине Юноне. Их держали при её святилище, и рука ни у кого не поднялась пустить птиц на похлёбку: тронуть посвящённое божеству считалось кощунством. Как замечает римский историк Тит Ливий, гусей берегли, несмотря ни на какую нужду.
И вот однажды ночью галлы нашли слабое место. Разведав крутой обрыв со стороны, которую римляне считали неприступной и потому охраняли спустя рукава, враги полезли вверх. Один за другим, цепляясь за камни, они бесшумно взбирались на скалу. Часовые ничего не заметили. Не залаяли и сторожевые псы — то ли устали, то ли обессилели от голода.
А вот гуси — услышали. Потревоженные птицы подняли отчаянный гогот и хлопанье крыльев, и этот шум разбудил Марка Манлия, бывшего консула, возглавлявшего оборону. Он вскочил, бросился к краю стены — и в свете луны увидел галла, уже перевалившегося через край. По преданию, Манлий ударом щита сбросил его вниз; падающий враг увлёк за собой других, и внезапная атака захлебнулась. Защитники, поднятые на ноги, отбили штурм. Рим устоял.
Осада, впрочем, на этом не кончилась, и историю потом рассказывали с горькой ноткой: измученные голодом римляне в конце концов откупились золотом. Именно тогда, по преданию, Бренн бросил на весы свой тяжёлый меч со знаменитыми словами «Vae victis!» — «Горе побеждённым!». Но крепость на холме врагу так и не досталась — а значит, не досталось и сердце города.
Самое любопытное началось потом. Благодарные римляне не забыли, кому обязаны спасением. Гуся возвели, можно сказать, в ранг национального героя: птицы Юноны стали символом бдительности, дарованной свыше. А собак, проспавших врага, назначили виновными — и учредили ежегодный обряд, который так и назывался supplicia canum, «наказание собак». В один и тот же летний день, из года в год, гуся с почётом проносили по городу на роскошных носилках, а нескольким псам выпадала печальная участь искупить давнюю оплошность сородичей. Об этом упоминают такие античные авторы, как Плиний Старший и Элиан.
Обычай, конечно, жестокий и на наш вкус несправедливый — собаки-то были ни в чём не виноваты. Но за ним стоит очень человеческое чувство: желание навсегда закрепить в памяти, что спасение пришло с самой неожиданной стороны. Не от могучих воинов, не от крепких стен и не от верных псов — а от простых крикливых птиц, которых держали при храме и едва не съели с голоду.
И в этом, пожалуй, самый неожиданный вывод той древней ночи. Настоящую тревогу поднял не тот, от кого её ждали. Пока обученные стражи и сторожевые собаки спали, судьбу великого города решил переполох в птичнике. С тех пор для римлян гусь перестал быть просто гусём: он сделался живым напоминанием о том, что иногда громче всех кричит именно тот, кого никто не принимал всерьёз.
А как вы думаете — почему из всех своих спасителей римляне выбрали чествовать именно гуся?
