Коробку из-под ботинок Сергей достал случайно.
Двадцать восьмое декабря, антресоли, он лез за ёлочными игрушками — и вместе со стеклянным шаром на голову ему свалилась картонная коробка, перетянутая аптечной резинкой.
Внутри лежали конверты. Обычные, почтовые, штук сорок. В каждом — деньги, и на каждом одна и та же надпись Валиным круглым почерком: месяц, год, сумма.
«Март. 2 000».
«Апрель. 2 000».
«Декабрь. 2 000 + премия 6 000».
Он сидел на табурете в коридоре и перебирал конверты минут двадцать, пока не начали затекать ноги.
Валя пришла с работы в шестом часу, разделась, посмотрела на коробку на кухонном столе и не сказала ничего.
— Это что? — спросил Сергей.
— Ты же видишь.
— Я вижу. Я спрашиваю: это что?
Валя повесила пальто, поставила сумку и села напротив.
Они прожили вместе двадцать семь лет. Он работал слесарем на комбинате, она — в бухгалтерии школы. Денег никогда не было много, и оба к этому давно относились спокойно, как к погоде.
— Пятнадцать лет, — сказала она. — По тысяче с каждой получки.
Сергей молчал так долго, что закипел и щёлкнул чайник, который никто не ставил.
— Пятнадцать лет, — повторил он. — То есть когда мне зимой сапоги нужны были, ты сидела с этой коробкой?
— Сидела.
— А когда мы Ленке на свадьбу занимали у Петровых, ты тоже сидела?
— Тоже.
Он встал, прошёл к окну, вернулся.
— Валь, я вообще ничего не понимаю, — сказал он, и голос у него сорвался на середине фразы. — Ты от меня деньги прятала. Пятнадцать лет. Я в этом доме, получается, кто?
Валя тоже встала. Вышла в комнату. Он слышал, как открылся и закрылся ящик серванта.
Она вернулась и положила на клеёнку перед ним ключ.
Обычный, длинный, от старого замка, с деревянной биркой на суровой нитке. На бирке было выжжено — не написано, а выжжено, паяльником, как делают в деревнях: «Ольховка, 12».
Сергей смотрел на бирку и не брал её в руки.
Ольховка — это сорок километров по трассе и ещё восемь по грунтовке. Он родился там, в доме номер двенадцать, третьим ребёнком. Отец работал в лесхозе, мать — на почте.
Отец умер, когда Сергею было девятнадцать. Осталось долгов на такую сумму, какой в семье никогда не держали в руках, и дом продали в тот же год, быстро, за половину цены, приезжим из города.
Мать перебралась к старшей дочери в Кинешму и прожила ещё восемь лет.
Сергей об этом не говорил. Никогда, ни разу за двадцать семь лет.
Только каждую осень брал отгул и уезжал «по грибы» в ту сторону, а возвращался к ночи, с пустым ведром, и весь вечер сидел молча перед телевизором.
Валя знала маршрут. Однажды, лет двенадцать назад, она поехала за ним на рейсовом.
Он не пошёл в лес. Он оставил машину у поворота и полтора часа стоял на дороге напротив дома номер двенадцать. Просто стоял.
— Я тогда и начала откладывать, — сказала Валя.
Дальше она рассказывала ровно, как рассказывают то, что много раз проговаривали про себя.
Первые годы она просто копила и не знала зачем — сумма казалась смешной рядом с ценой дома. Потом узнала, что хозяева состарились, приезжают всё реже, а последние года три не приезжали совсем.
Она нашла их через сельсовет. Съездила один раз, потом второй, потом договорилась.
Цену ей поставили честную, деревенскую: дом стоял пустой, крыша текла над сенями, печь надо было перекладывать целиком.
Платила частями, два с половиной года. Последний взнос внесла в сентябре и оформила бумаги на них двоих.
— Я хотела на Новый год, — сказала Валя. — Думала, коробку положу под ёлку. А ты полез за игрушками.
Сергей сидел, положив ладони на стол.
Потом взял бирку двумя пальцами, повернул её к свету и провёл большим пальцем по выжженным буквам.
— Кто выжигал? — спросил он.
— Дед один тамошний. Говорит, у них так всегда делали, чтобы ключ не терялся.
Он кивнул. И заплакал — тихо, не закрывая лица, как плачут мужчины, которые за всю жизнь делали это раза три.
Поехали они второго января, по морозу.
Грунтовку не чистили, машину бросили у околицы и шли пешком минут двадцать, по колее, между сугробами выше колена.
Дом стоял. Крыша над сенями действительно провалилась с угла, наличники облезли, но окна были целы — все шесть.
Сергей открыл калитку сам. Постоял на дорожке. Потом отпер дверь ключом с деревянной биркой и вошёл в сени.
В доме было холодно и пахло сухой пылью и мышами.
Он прошёл на кухню, к дверному косяку, и присел на корточки.
На косяке, у самого низа, шли зарубки. Мелкие, ножом, каждая с датой, сделанной той же рукой: 1971, 1972, 1974.
Отец мерил его каждый год в день рождения.
Хозяева за тридцать с лишним лет косяк так и не тронули — просто дважды красили поверх, и краска легла в бороздки, сделав их только заметнее.
Сергей сидел на корточках, водил пальцем по зарубкам и молчал.
Валя стояла в дверях в пуховике, не проходя внутрь.
— Печку надо всю перекладывать, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — И стропила в сенях. К маю управимся?
— У меня ещё сорок тысяч осталось, — ответила Валя. — На печку хватит.
Он засмеялся в ладонь.
Потом встал, вышел в сени и стал измерять шагами, сколько там от стены до стены.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
