Каждый май свёкор красил калитку у чужого заколоченного дома. Всегда в один и тот же голубой цвет.
Лена знала про эту калитку с первого своего года в семье.
В начале мая Николай Егорович доставал из сарая банку голубой краски, брал кисть, ветошь и уходил на Садовую — соседнюю улицу, две остановки пешком.
Возвращался часа через три. Руки в голубых пятнах, сам довольный.
Дом на Садовой стоял пустой лет пятнадцать. Окна забиты досками, забор завалился набок, крыльцо провалилось внутрь.
А калитка каждое лето была свежая, голубая, с подтянутой петлёй и смазанной щеколдой. Открывалась без единого скрипа.
Соседи посмеивались:
— Егорыч, ты бы себе баню покрасил, а то у тебя дверь на честном слове держится.
Он отвечал одинаково:
— Успею.
Лена спрашивала мужа. Саша только пожимал плечами: отец так делает сколько он себя помнит, лет тридцать точно.
— А дом чей?
— Да ничей, — говорил Саша. — Бабка какая-то жила, давно померла.
В этом мае Николаю Егоровичу исполнилось семьдесят шесть, и в ногах появилась слабость: до Садовой он теперь доходил с двумя остановками по дороге, посидеть на бордюре.
Саша сел в машину и поехал за отцом — забрать домой.
Он приехал раньше, чем собирался, и с дороги увидел то, чего раньше не видел никто из семьи.
Отец красил не только калитку.
Трава во дворе была скошена ровно, до самого крыльца. Доски на окнах — не серые от старости, а новые, прибитые аккуратно, шляпка к шляпке. У стены стояли грабли.
А на месте, где когда-то были клумбы, торчали крепкие кустики флоксов, обложенные по кругу камнями.
Саша заглушил двигатель и не стал выходить. Он смотрел, как отец медленно обходит калитку с другой стороны и прокрашивает нижнюю планку — ту, которую с улицы не видно.
Домой ехали молча. Заговорил Николай Егорович сам, уже на своей улице.
— Тут, Саш, такое дело. Ты про Анну Тимофеевну не слышал, а я тебе сейчас расскажу.
Лето, о котором пошла речь, было в шестьдесят первом.
Матери Николая тогда не стало на всё лето: увезли в областную больницу с тяжёлым воспалением, и вернулась она только к сентябрю. Отец работал на дальнем участке и появлялся дома раз в неделю, а то и реже.
Мальчику было девять.
— Меня к тётке хотели отправить, а тётка не взяла, — сказал Николай Егорович. — Своих трое, куда четвёртого.
Первые дни он жил один. Потом соседка с Садовой, Анна Тимофеевна, встретила его у колонки с пустым ведром и позвала обедать.
Он пришёл. И приходил потом каждый день, до конца августа.
Она кормила его щами и картошкой с луком, отправляла мыть руки, штопала ему рубаху и заставляла читать вслух — вечером, у окна, пока светло.
Своих детей у неё не было.
— Она мне ни разу не сказала, что я нахлебник, — сказал Николай Егорович. — Ни разу за три месяца, понимаешь?
Осенью вернулась мать, и жизнь пошла обычным ходом. Он забегал к Анне Тимофеевне и потом — сначала мальчишкой, потом парнем, потом уже с женой и с маленьким Сашей.
Она умерла в две тысячи девятом. Родных не нашлось: ни детей, ни племянников, никого, кто бы приехал.
Дом заколотили и оставили.
— Дом брошенный сразу видно, — объяснил свёкор. — Как только видно, его и растащат по кирпичику. А пока у него калитка крашеная и трава скошена, это не брошенный дом. Это дом, куда просто хозяйка вышла.
Лена в тот вечер долго сидела на кухне.
А в следующий выходной Саша купил в строительном две банки краски того самого голубого цвета — по образцу, который отец хранил в сарае на крышке от старой банки.
Поехали втроём: свёкор, Саша и десятилетний Матвей.
Красили калитку, подправили штакетник, вынесли к дороге старую сгнившую скамейку и поставили новую.
Соседка через дорогу вышла с трёхлитровой банкой кваса и спросила, не покупает ли кто дом.
— Нет, — сказал Николай Егорович. — Тут просто порядок нужен.
Теперь на Садовую ходят каждый май втроём.
А Матвей, когда красит, всегда просит себе нижнюю планку — ту, которую с улицы не видно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
