Не говорящий, зато недорого
Попугая Ковалёвы купили в конце прошлого ноября, в воскресенье, на птичьем рынке за кольцевой. Ехали вообще-то за кормом для рыбок. Тёме тогда было шесть, он третий месяц выпрашивал «хоть кого-нибудь, кто не плавает», и родители решили, что хомяк или пара волнистых закроют вопрос до весны.
На рынке было сыро и пахло опилками. Между рядами с клетками ходили люди в пуховиках, держали в руках картонные коробки с дырками, торговались над аквариумами. У самого края, возле ворот, на табуретке сидел продавец в рабочей куртке с капюшоном, а рядом на ящике стояла большая клетка, накрытая сверху старым пледом.
Варя, которой тогда было одиннадцать, заглянула под плед первой.
— Мам, — позвала она шёпотом. — Тут кто-то серый. И смотрит.
В клетке сидел крупный попугай. Весь пепельно-серый, будто его припорошило золой, с тёмным крючковатым клювом и белой голой кожей вокруг жёлтого глаза. А хвост был ярко-красный, как сигнальная лампочка. Попугай сидел неподвижно и разглядывал Варю так внимательно, что ей стало неловко.
— Жако, — сказал продавец, не вставая с табуретки. — Взрослый уже. Лет пятнадцать, может, больше.
— А он разговаривает? — спросил Тёма.
— Не говорящий, — ответил продавец и махнул рукой. — Сразу скажу, чтоб потом не бегали. Не говорит. Свистит, щёлкает. Поэтому и отдаю недорого.
Андрей Ковалёв, отец семейства, водил рейсовый автобус и привык не верить людям, которые слишком быстро называют цену. Он присел перед клеткой, посмотрел на перья, на лапы, на клюв.
— А откуда он у вас?
— Хозяин съехал, — сказал продавец. — Птица осталась. Мне его отдали, я пристраиваю. Тридцать тысяч с клеткой. Такой в магазине за сотню.
Наталья, жена Андрея, медсестра из детской поликлиники, тронула мужа за локоть. Тридцать тысяч были ощутимые деньги, почти половина её зарплаты. Но Тёма уже прижался носом к прутьям, а Варя стояла рядом и молчала тем особенным молчанием, каким молчат дети, когда очень чего-то хотят и боятся сказать.
Попугай медленно перешёл по жёрдочке поближе к Варе, наклонил голову набок и тихо щёлкнул клювом. Будто представился.
— Берём, — сказал Андрей.
Домой ехали с клеткой на заднем сиденье, обмотанной пледом и Натальиным шарфом. Попугай всю дорогу молчал. Тёма каждые пять минут поднимал край пледа и проверял, дышит ли.
Профессор
Имя придумали в тот же вечер. Тёма предлагал Кешу, Варя предлагала Графа, Андрей сказал, что вид у птицы такой, будто она сейчас примет у всех экзамен и половину отправит на пересдачу. Так попугай стал Профессором.
Про жако в семье не знали ничего. Варя за выходные прочитала всё, что нашла: живут они лет по пятьдесят, умны, как дошкольники, привязываются к одному человеку и очень тяжело переносят переезды. Последнее Варя прочитала два раза и потом долго сидела у клетки.
Профессор первую неделю почти не ел. Сидел в дальнем углу клетки, распушившись, и смотрел в окно. На кухне Ковалёвых окно выходило во двор девятиэтажки, на гаражи и тополя, и попугай разглядывал их так, будто искал среди них что-то знакомое.
Потом он освоился. Сначала начал брать у Вари из пальцев кусочки яблока. Потом позволил открыть клетку и вышел сам, важно, как пожилой человек из автобуса. Обошёл стол, попробовал на клюв край клеёнки, залез на спинку деревянного стула у окна и остался там.
Это место стало его. Спинка стула, третьего от плиты, у самого подоконника. Оттуда было видно и двор, и всю кухню. Наталья постелила на сиденье старое полотенце, и стул так и прозвали в семье: профессорская кафедра.
Говорить он действительно не говорил. Продавец не обманул. Зато Профессор оказался мастером звуков.
К Новому году он научился пищать, как микроволновка: три коротких сигнала, и все в доме по привычке оборачивались, не готов ли суп. К февралю освоил скрип двери в ванную, причём скрипел точнее, чем сама дверь. Весной добавил звонок Натальиного телефона, первые четыре ноты, и Наталья месяц хваталась за карман, пока не сменила мелодию. Андрея он передразнивал по-своему: изображал его чихание, громкое, с присвистом в конце, и после этого сам себе щёлкал, будто одобрял.
Был у него и один звук, который никто не мог понять.
Иногда, обычно под вечер, Профессор вытягивал шею, приоткрывал клюв и издавал долгое, низкое, хрипловатое «ууу-у-у», с провалом посередине и коротким хвостиком в конце. Не сирена, не собака, не машина. Звук был какой-то печальный и далёкий.
— Что это он? — спросила однажды Наталья.
— Тоскует, — предположил Тёма.
— Гудит, — сказал Андрей. — Как поезд.
— Поезд не так, — сказала Варя. — Поезд выше.
Так и не разобрались. Звук назвали «гудок» и перестали замечать.
За год Профессор стал в семье своим. Будил всех в семь утра микроволновкой. Встречал Андрея с работы щелчками. Сидел у Вари на плече, пока она делала уроки, и аккуратно разбирал клювом её карандаши. Тёму терпел, но гладить себя не давал никому, даже Варе: стоило поднести руку к голове, как он отклонялся назад и предупреждающе шипел. Только чесать затылок о прутья клетки любил сам, подолгу, закрыв глаза.
Ни одного слова за весь год он так и не сказал.
Варя иногда сидела перед ним и повторяла: «Профессор. Про-фес-сор. Привет. При-вет». Он слушал, наклонив голову, и отвечал микроволновкой.
— Не говорящий же, — напоминал Андрей. — Нам честно сказали.
Чайник со свистком
Через год, в первую неделю ноября, сломался электрический чайник. Щёлкнул, пустил запах горелой пластмассы и больше не включался. Новый Андрей обещал купить с получки, а пока Наталья достала с антресолей старый, эмалированный, белый в синий горошек, со свистком на носике. Его подарила когда-то её мама, и лет десять он простоял без дела.
В тот вечер за окном рано стемнело. Шёл мелкий сухой снег, первый в этом году, и во дворе на гаражах лежала тонкая белая корка. На кухне горела жёлтая лампа под абажуром, пахло жареной картошкой. Тёма раскрашивал за столом динозавра, Варя пила какао, Андрей только вернулся со смены и снимал в коридоре ботинки.
Наталья поставила чайник на газ и отошла к раковине.
Через несколько минут чайник засвистел. Сначала тихо, потом во весь голос, пронзительно и протяжно, на всю кухню.
Профессор, дремавший на спинке стула, вскинулся так резко, что едва не упал. Распушил перья, вытянул шею и замер, глядя на плиту. Наталья выключила газ. Свист стих.
И тогда попугай заговорил.
— Садовая, семь, — сказал он. — Петрович, чайник!
Голос был не его. Вообще ничей из их дома. Хрипловатый, низкий, стариковский, с особой медлительной интонацией, как говорят пожилые люди, привыкшие, что их слушают. «Садовая» он произнёс нараспев, с ударением, будто окликал кого-то издалека. А «Петрович, чайник!» выкрикнул коротко и весело, с усмешкой.
На кухне стало тихо. Только капала вода из крана.
— Это кто сказал? — спросил Андрей из коридора, в одном ботинке.
— Он, — ответила Варя. Она стояла с кружкой в руке и не шевелилась. — Пап, это он.
Андрей вошёл на кухню. Профессор посмотрел на него, щёлкнул клювом и отвернулся к окну, словно ничего не случилось.
— Не говорящий, — медленно повторила Наталья. — Ну-ну.
Тёма бросил фломастер и полез на табуретку, поближе к стулу.
— Профессор! Скажи ещё! Скажи «Тёма»!
Профессор не сказал больше ни слова. До конца вечера он просидел на спинке стула, глядя в тёмное окно, и даже микроволновку не изображал.
Ровно в семь
На следующий день Варя после школы прибежала домой первой и весь вечер просидела у клетки с телефоном, готовая записывать. Попугай чистил перья, ел яблоко, скрипел дверью ванной. Ничего.
В семь вечера Андрей пришёл с работы. В прихожей хлопнула дверь, и в ту же секунду с кухни раздалось:
— Садовая, семь! Петрович, чайник!
Варя чуть не выронила телефон. Чайник в этот раз никто не ставил.
На третий вечер она уже не сомневалась и следила за часами. Без двух минут семь Профессор начинал ёрзать на спинке стула, переступать с лапы на лапу, поворачивать голову к окну. Ровно в семь, плюс-минус минута, он выпрямлялся, набирал воздуху и выдавал всё тот же хриплый оклик. Потом довольно щёлкал клювом и успокаивался. Будто отметился.
Так продолжалось каждый вечер, всю неделю. И в выходной, когда Андрей был дома с утра, и в тот вечер, когда у Натальи была смена и дома сидели одни дети. Семь часов, «Садовая, семь», «Петрович, чайник». Попугай не путал время ни разу.
— Это не мы его научили, — сказала Наталья в пятницу вечером, когда дети легли. Она сидела на кухне, обхватив кружку ладонями, и смотрела на клетку под пледом. — Андрей, это кто-то другой. Кто-то, у кого он жил. И говорил каждый вечер одно и то же. В одно и то же время.
— Ну жил и жил, — Андрей пожал плечами. — Продавец же сказал: хозяин съехал.
— Съехал, — повторила Наталья. — Попугаи по пятьдесят лет живут. От таких не съезжают.
Андрей ничего не ответил. Он вспомнил табуретку у рыночных ворот, плед на клетке, слишком быстрый ответ про «пристраиваю». Теперь он вдруг подумал, что где-то есть человек, который этим голосом, этой усмешкой каждый вечер кричал про чайник. И что этот человек, может быть, до сих пор не знает, где его птица.
— Петровичей в стране миллион, — сказал он наконец. — И Садовых улиц в каждом городе по штуке.
— Я знаю, — сказала Наталья.
За стеной, в детской, Варя лежала с открытыми глазами и слушала их разговор через тонкую стенку. Утром она встала раньше всех.
Гудок, которого нет в городе
Варя училась в шестом классе, любила географию и терпеть не могла, когда взрослые говорят «ну и что теперь сделаешь». В субботу утром она села на кухне с телефоном, открыла карту и вбила в поиск «Садовая, 7».
Карта вывалила ей больше сотни точек. Садовая нашлась в их городе, в соседнем, почти в каждом посёлке области.
— Безнадёжно, — сказал Андрей, который вышел за кофе и заглянул ей через плечо.
— Нет, — сказала Варя. — Просто надо сузить.
Она рассуждала так. Попугая продали на их птичьем рынке. Туда возят живность со всей области, но не из-за тридевяти земель: жако с клеткой в электричке через полстраны никто не потащит. Значит, Садовая где-то недалеко, в пределах пары часов езды. Это уже не сто точек, а двадцать с чем-то.
А потом она вспомнила гудок.
Долгое «ууу-у-у» с провалом посередине. Звук, который Профессор издавал под вечер, вытянув шею к окну. Звук, которого не было ни в их квартире, ни в их дворе, ни, кажется, во всём их городе. Его попугай тоже где-то услышал. Слышал так часто, что запомнил.
Варя дождалась вечера, включила запись и подсунула телефон к клетке. Профессор погудел ей минут через сорок, когда она уже отчаялась. Запись вышла короткая, секунд пять, с шумом холодильника на фоне.
— Пап, послушай. Это что?
Андрей прослушал три раза и покачал головой. Наталья сказала, что похоже на корабль в кино. Тёма сказал, что на слона.
— На корабль, — повторила Варя. И снова открыла карту.
Пароходов в области давно не осталось, но кое-где по рекам ещё ходили паромы. Варя выписала на листок в клетку все райцентры у воды, а потом выложила свою пятисекундную запись в областную группу любителей речного флота, с вопросом: «Подскажите, пожалуйста, какой это гудок и где такой может быть?»
Ответили через час. Потом ещё и ещё. Мужчина с аватаркой в виде спасательного круга написал коротко: «Паром в Каменке. У него сиплый, с захлёбом, его на всю реку слышно. Ни с чем не спутаешь». Под его комментарием двое подтвердили: да, каменский, точно, сами каждое лето на нём через реку ездим.
Каменка была районным городком в шестидесяти километрах от них, вниз по реке. Варя открыла карту Каменки, нашла Садовую. Короткая улица из частных домов тянулась вдоль берега и упиралась в паромную пристань. Дом номер семь стоял от пристани метрах в трёхстах.
Она долго смотрела на серый квадратик на карте. Потом пошла в комнату к родителям, где бубнил телевизор.
— Я его нашла, — сказала она. — Ну, то есть, не его. Дом.
Садовая, семь
В воскресенье поехали все вчетвером. Андрей вёл, Наталья сидела рядом и всю дорогу молчала, глядя в окно на поля в первом снегу. Варя и Тёма на заднем сиденье держали с двух сторон пластиковую переноску, в которой сидел Профессор, нахохлившийся, недовольный, с пледом сверху.
Перед выездом был долгий разговор.
— А если там правда хозяин? — спросил Тёма. Он спросил это тихо, глядя в пол. — Его заберут?
Наталья присела перед ним на корточки.
— Тём. Если у Профессора есть человек, который его год ищет, мы должны хотя бы ему сказать, что он живой. Представь, что это наша кошка Муся пропала бы у бабушки. Ты бы хотел знать?
Тёма подумал и кивнул. Кошки Муси у них не было никогда, но он понял.
В Каменку въехали в шестом часу, когда уже совсем стемнело. Городок был маленький, тихий: одноэтажные дома за палисадниками, дым из труб, лай собак, деревянная церковь с синим куполом на пригорке. Пахло печным дымом и речной водой.
Садовую нашли не сразу. Навигатор дважды завёл их в тупик у гаражей, потом на единственной дороге к берегу пришлось пропускать грузовик со щебнем, а у пристани Андрей долго не решался ехать по раскисшей колее и пошёл смотреть пешком.
И как раз тогда, со стороны реки, загудел паром.
Долгое, низкое, хрипловатое «ууу-у-у». С провалом посередине и коротким хвостиком в конце.
Из переноски на заднем сиденье донёсся точно такой же звук.
Наталья обернулась. Профессор сидел, прижавшись к решётке, и гудел в ответ реке. Варя смотрела на мать огромными глазами. Тёма открыл рот и забыл его закрыть.
Дом номер семь оказался крепким, бревенчатым, обшитым светлой вагонкой, с зелёными ставнями и железной трубой, над которой поднимался дымок. Палисадник был аккуратный, с подвязанными на зиму кустами роз, а у калитки висел почтовый ящик, выкрашенный той же зелёной краской, что и ставни. В окне горел свет. Рядом, за низким штакетником, стоял соседний дом, поменьше и попроще, с крыльцом под навесом.
Ковалёвы вышли из машины и встали у калитки. Было без двух минут семь: тупики, грузовик и колея у пристани съели больше часа. Андрей держал переноску. Наталья взяла Тёму за руку. Варя стояла впереди, сунув руки в карманы.
Никто не решался постучать.
И тут Профессор в переноске зашевелился, распушил перья и прижался к решётке со стороны калитки.
Боцман
— Садовая, семь! — закричал он на всю улицу. — Петрович, чайник!
Хриплый стариковский голос, нараспев, с усмешкой. Точно такой же, как каждый вечер у них на кухне.
В соседнем дворе, за штакетником, что-то загрохотало. На крыльцо под навесом выскочил старик в ватной безрукавке поверх свитера, в валенках с галошами, с совком для угля в руке. Невысокий, широкий, красный от печного жара. Он уставился на Ковалёвых, на машину, на переноску в руках Андрея.
— Это кто тут моим голосом балуется? — спросил он хрипло.
И Ковалёвы разом поняли, чей голос год жил у них на кухне.
Старик спустился с крыльца, подошёл к штакетнику, наклонился над переноской. Профессор прижался к решётке и тихонько щёлкнул клювом.
Совок выпал у старика из руки.
— Боцман, — сказал он шёпотом. Потом выпрямился, повернулся к дому номер семь и заорал так, что во дворе напротив залаяла собака: — Петрович! Петрович, выходи! Боцман вернулся!
Хлопнула дверь. На крыльцо дома с зелёными ставнями вышел высокий сутулый старик в клетчатой рубашке и наброшенной на плечи старой морской куртке. Сухой, жилистый, с коротким ёжиком белых волос и большими тёмными руками. Он щурился на свет фар, не понимая, что происходит.
— Чего орёшь, Семёныч? — спросил он. — Какой Боцман?
А потом увидел переноску.
Он спускался с крыльца медленно, держась за перила. Подошёл к калитке, открыл её, встал перед Андреем. Андрей молча протянул ему переноску. Старик поставил её на скамейку у забора, долго возился с защёлкой непослушными пальцами, наконец открыл дверцу.
Профессор вышел сам. Огляделся. Потом в два движения забрался по рукаву морской куртки старику на плечо, ткнулся клювом ему в ухо и наклонил голову.
Подставил затылок.
Тот самый затылок, к которому за год он не подпустил ни одну руку.
Старик осторожно, одним пальцем, почесал серые перья. Попугай закрыл глаза.
— Ну, здравствуй, — сказал старик. Голос у него сорвался. — Здравствуй, бродяга.
Варя заплакала первой. Потом Наталья. Андрей отвернулся и долго смотрел на реку.
Год по объявлениям
В доме у Петровича было жарко натоплено и пахло яблоками. На стенах висели фотографии кораблей, грамоты в рамках, барометр в латунном корпусе. В углу кухни стояла большая пустая клетка, вымытая, с чистой водой в поилке. Наталья заметила это сразу и ничего не сказала.
Николаю Петровичу Зуеву было восемьдесят лет. Сорок из них он проработал судовым механиком: на сухогрузах, на буксирах, последние годы на том самом каменском пароме, который гудел за окном. Боцмана ему подарили в девяносто девятом, на день рождения, совсем птенцом. Семёныч, Геннадий Семёнович, жил по соседству и тоже был из речников, всю жизнь радистом.
— Мы с ним двадцать лет так, — объяснил Семёныч, разливая чай из эмалированного чайника со свистком, похожего на Натальин как брат, только зелёного. — Каждый вечер в семь я к нему через калитку. И с порога, как в эфир: «Садовая, семь!» Это я его вызываю, значит. А он глуховат после машинного отделения, чайник свистит, а он не слышит. Вот я и кричу: «Петрович, чайник!»
— А Боцман двадцать лет слушал, — сказал Петрович. — И выучил.
— Он мой голос лучше меня самого знает, — засмеялся Семёныч.
Потом Петрович рассказал, как всё вышло. Прошлой осенью дочь уговорила его перезимовать у неё, в большом городе, за тысячу километров. Дом зимой один не протопишь, давление шалит, а там поликлиника рядом и внуки. Только у зятя аллергия на перья, такая, что глаза заплывают. С птицей нельзя.
Боцмана Петрович оставил племяннику, Толику. Тот жил в Каменке, через две улицы. Обещал кормить, менять воду, заходить каждый день. Петрович оставил денег на корм с запасом и уехал.
Через три недели Толик позвонил и сказал, что Боцман улетел. Форточку, мол, открыл проветрить, а тот выпорхнул.
— Я ему не поверил, — сказал Петрович. — Боцман двадцать лет в форточку не летал. Он улицы боится. Но что сделаешь, я за тысячу километров.
Весной он вернулся и сам пошёл по соседям. Один знакомый с рынка припомнил, что видел осенью Толика с большой серой птицей в клетке у ворот, у перекупщика. Толик сначала отпирался, потом признался: долги, а тут птица дорогая, лишний рот. Отдал перекупщику за копейки, а тот, видно, перепродал.
— Я с ним полгода не разговаривал, — сказал Петрович, глядя в чашку. — Сейчас вроде здороваемся.
Всё лето и осень он ездил на птичий рынок каждое воскресенье, на первом автобусе. Клеил объявления на столбах у ворот: «Пропал серый жако, кличка Боцман, красный хвост, говорит. Прошу вернуть за вознаграждение». Давал объявления в районную газету. Звонил по номерам, где продавали серых попугаев, ездил смотреть. Всё были чужие. А Ковалёвы с той осени на рынке не появлялись ни разу: корм для рыбок Наталья давно заказывала с доставкой.
— А нам сказали, что он не говорящий, — тихо сказала Варя.
— Он, как переволнуется, молчит, — ответил Петрович. — Неделями. Когда у меня крышу перекрывали и его к Семёнычу переселили, месяц ни звука. А тут целый год чужие люди, чужой дом.
Этой осенью дочь опять звала его к себе на зиму. Он отказался.
— Думал, вдруг объявится, — сказал он. — А меня нет. Кто ему тогда дверь откроет.
Наталья посмотрела на чистую клетку в углу и опять ничего не сказала. Только накрыла ладонью руку старика.
Зимние квартиры
Решение придумал не взрослый, а Тёма.
Было уже девять вечера. Боцман дремал у Петровича на плече, Семёныч в третий раз подогревал чайник, а взрослые ходили вокруг главного вопроса и никак не решались его задать. Андрей откашлялся и начал что-то про деньги, но Петрович махнул рукой.
— Дочка опять звонила, — сказал он вместо ответа. — Ругается. Говорит, восемьдесят лет, а он один в доме зимует, печку топит. В январе морозы под тридцать.
— Так поезжайте, — сказал Тёма. — А Профессор, то есть Боцман, пусть у нас зимует. У нас тепло. А летом мы его вам привезём. И сами приедем. На паром.
Все посмотрели на него.
— У вас кафедра есть, — объяснила Варя. — Ну, стул. Он на нём сидит. Он к нему привык.
Петрович долго молчал. Почесал попугаю затылок. Посмотрел на чистую пустую клетку в углу, потом на Семёныча.
— А что, — сказал Семёныч. — Дело говорит малец. Зимние квартиры, как у речников.
Так и договорились. Петрович всё-таки уехал к дочери, в начале декабря, первый раз за долгое время спокойный. Перед отъездом он сам приехал к Ковалёвым на автобусе, привёз мешок кедровых орехов, которые Боцман любит больше всего на свете, и тетрадку, исписанную крупным почерком: чем кормить, когда купать, чего боится. Боцман боится пылесоса, воздушных шаров и людей в шляпах. Последнего Петрович объяснить не смог.
В мае, когда Петрович вернётся, Боцман поедет на Садовую. И Ковалёвы с ним, на всё лето по выходным: Андрей уже договорился в автопарке о подменах, Тёма просил научить его рыбачить, а Варя хочет посмотреть паром изнутри, где машинное отделение.
А пока каждый вечер ровно в семь у Ковалёвых на кухне звонит телефон. Наталья ставит его на подоконник, прислонив к сахарнице, и на экране появляется Петрович в очках, на фоне чужих городских обоев.
Боцман к этому времени уже сидит на спинке стула у окна. Ёрзает. Переступает с лапы на лапу. Наталья ставит на газ эмалированный чайник в синий горошек.
Чайник свистит.
— Садовая, семь! — кричит попугай хриплым голосом Семёныча. — Петрович, чайник!
— Ставлю, ставлю, — отвечает Петрович с экрана и смеётся. — Здравствуй, бродяга.
Электрический чайник Ковалёвы так и не купили.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
