Приблудившаяся кошка каждое утро оставляла у порога одну и ту же детскую варежку. Пока Тамара не проследила за ней — и не заплакала
Кошка прибилась к дому в конце августа, когда ночи уже пахли яблоками и сырой землёй. Серая, с белой манишкой на груди и аккуратными белыми «носочками» на лапах, она появилась у крыльца так, будто всегда тут и жила. Тамара Игнатьевна вынесла ей блюдце молока, потом миску каши с рыбьими головами, а к сентябрю уже звала её Дымкой и оставляла на ночь свет в сенях. Кошка спала на старом стуле у двери и уходить не собиралась.
А потом начались варежки.
Первое утро Тамара запомнила плохо — решила, что ветром занесло. Вышла в халате за дровами, а на верхней ступеньке лежит детская варежка. Голубая, вязаная, с белым узором-снежинкой на тыльной стороне. Одна, левая. Маленькая, лет на пять-шесть. Тамара покрутила её в руках, подумала на соседских внуков, положила на перила и забыла.
Наутро варежка снова лежала на пороге. На том же месте. Та же самая — голубая, со снежинкой, левая.
Вот тут ей стало не по себе. Она отнесла варежку в дом, сунула в ящик комода. На следующее утро — снова у двери. Мокрая от росы, аккуратно положенная поперёк порога, будто её тут не бросили, а принесли и оставили нарочно.
— Ты, что ли, таскаешь? — спросила Тамара у Дымки.
Кошка сидела на стуле, поджав лапы, и смотрела на неё жёлтыми немигающими глазами. Ничего не ответила, само собой. Только хвост дёрнула.
Тамара позвонила дочери в город.
— Лен, ты не поверишь. Мне кошка каждое утро одну и ту же варежку к порогу кладёт. Детскую. Я её и в комод прятала, и на чердак закинула — а она опять на крыльце.
— Мам, — вздохнула Лена, и в трубке было слышно, как она мешает ложкой в чашке. — Тебе кажется. Забыла, куда положила, вот и находишь. Ты сама-то как, давление меряешь?
— Да при чём тут давление, — обиделась Тамара. — Я в своём уме. Говорю тебе: одна варежка. Не пара. Одна и та же. Каждое божье утро.
Лена ещё что-то говорила про усталость и про то, что надо бы съездить к врачу, но Тамара уже почти не слушала.
Так прошло дней двенадцать. Каждое утро — варежка. Никогда не пара, никогда другая. Всегда эта голубая, со снежинкой, потёртая на большом пальце. Тамара уже и выбрасывать её пробовала — в ведро, под куст, за забор. Не помогало. К рассвету варежка снова лежала на пороге, и Дымка сидела рядом, будто караулила.
И Тамара решила: встану до света и подсмотрю.
Она поднялась в пятом часу, когда двор ещё тонул в синих сумерках и трава была белой от росы. Села у окна в сенях, не зажигая света, и стала ждать. Дымка спала на стуле. Потом, как по будильнику, встрепенулась, спрыгнула на пол, толкнула носом приоткрытую дверь и выскользнула наружу.
Тамара — за ней, босиком сунув ноги в резиновые галоши мужа.
Кошка не пошла к порогу. Она пересекла двор, скользнула под нижнюю жердь забора и потрусила к соседнему дому. Тот стоял пустой с весны: старик Пётр Николаевич уехал жить к дочери в область, дом заколотили, палисадник зарос лебедой. Дымка обогнула крыльцо и юркнула в чёрную щель под ним, где отошла доска.
Тамара доковыляла следом, опустилась на колени в мокрую траву и заглянула под крыльцо.
В темноте, на клочке старого детского одеяльца, лежали четверо котят. Крохотные, слепые ещё, они возились и попискивали, сбившись в тёплую кучку. Дымка протиснулась к ним, легла боком, и малыши тут же уткнулись в неё, зачмокали. А у самого краешка одеяльца, откинутая в сторону, лежала варежка. Голубая. Со снежинкой. Правая. Пара той, что каждое утро появлялась на пороге Тамары.
И тут у неё всё внутри оборвалось.
Кошка не играла. Не таскала добычу. Она каждое утро вытягивала из-под крыльца единственную варежку из детского гнёздышка и несла к порогу единственного человека, который дал ей молока и не прогнал. Несла и клала. И снова несла, когда Тамара уносила её обратно в дом. Это была не проказа. Это была просьба.
«Забери. Помоги. Скоро холода, а их четверо. Я тебе верю».
Тамара сидела на коленях в ледяной росе и плакала, как маленькая. Утирала лицо рукавом халата и всё повторяла кошке:
— Дурочка ты моя. Что ж ты сразу не сказала. Что ж ты варежками-то…
Домой она носила котят за пазухой, по два, придерживая ладонью. Дымка шла рядом, задрав хвост, и заглядывала ей в лицо на каждом шагу. В доме Тамара застелила старую корзину чистым полотенцем, поставила у батареи, и кошка сама, без уговоров, перетащила туда всё своё семейство и улеглась кормить.
Двух котят к зиме забрали Ленины знакомые из города — прислали потом фотографии, как те спят на подушке в обнимку. Ещё одного взяла продавщица из сельпо. Последнего, самого бойкого, серого с белой грудкой, вылитую мать, Тамара оставила себе. Назвала Снежком — в честь той самой снежинки.
А голубую варежку она отстирала, высушила и положила на полку в горнице, рядом с фотографиями. Иногда берёт её в руки и качает головой. Потому что двенадцать утр подряд к ней в дом стучалась беда четырёх крохотных существ — тихо, вязаной варежкой на пороге. И хорошо, что она всё-таки встала до рассвета и пошла посмотреть.
