Он менял театры чаще, чем иные меняют роли. Уходил, возвращался, снова уходил — из «Современника» его провожали и встречали столько раз, что коллеги сбились со счёта. Про таких говорят: неудобный. А зрители, увидев его на экране, забывали дышать.
Олег Даль. Худой, с тёмными горящими глазами и голосом, в котором всегда дрожала какая-то беззащитность. Потомок того самого Владимира Даля, что составил великий словарь, — только слова свои Олег произносил не на бумаге, а со сцены, и каждое давалось ему кровью.
Он родился под Москвой, в Люблино, в мае сорок первого. В детстве бредил небом, хотел быть лётчиком — не сложилось со здоровьем. Потом прочитал лермонтовского «Героя нашего времени» и загорелся: сыграть Печорина. Мечта эта тлела в нём пятнадцать лет и всё-таки сбылась — но об этом чуть позже.
Щепкинское училище он окончил в шестьдесят третьем. И почти сразу стало ясно: обычным «актёром-ремесленником» этот парень не будет. Он не умел играть вполсилы. Каждую роль пропускал через себя, сжигал на сцене что-то живое — и требовал того же от других. Халтуры не прощал никому. Режиссёрам с ним было тяжело. Зрителям — невозможно оторваться.
Роли шли одна за другой, и каждая — попадание. Женя Колышкин из «Жени, Женечки и „катюши»». Солдат из «Старой, старой сказки». Учёный и его Тень в фильме Кошеверовой. Лаевский в «Плохом хорошем человеке». И Печорин — та самая мечта пятнадцатилетней выдержки, сыгранная наконец у Эфроса. А позже — Зилов в «Отпуске в сентябре», роль, за которую его отметят призом. Посмертно. В восемьдесят седьмом, когда самого Даля уже шесть лет не будет.
Говорят, режиссёры за ним охотились и его же боялись. Рязанов, как пишут, звал его на роль Ипполита в «Иронию судьбы» — Даль отказался. Он вообще отказывался часто: от фильмов, которые считал пустыми, от спектаклей, которые не грели душу. Мог посреди сезона молча уйти из театра, ничего никому не объяснив. В «Современник» возвращался чуть ли не девять раз. Из Театра на Малой Бронной ушёл внезапно, хлопнув дверью.
«Не вписываюсь я в их систему», — писал он о себе в дневнике.
Была и другая сторона этой несгибаемости. Та, о которой близкие говорили тихо. Как пишут в СМИ, Даль тяжело сходился с реальностью и порой искал забвения не там, где стоило бы, — и это стоило ему ролей, репутации, а под конец, похоже, и самой жизни. Он не был бунтарём напоказ. Он просто не умел притворяться, что ему всё равно.
Последняя жена, Елизавета, монтажёр с «Ленфильма», называла его человеком глубоко верующим и совершенно несовместимым с эпохой. Она сняла ему дачу под Москвой, когда врачи нашли бронхит, — думала, свежий воздух поможет. В последние месяцы он выглядел измотанным, будто выгоревшим изнутри. И, как рассказывают, всё чаще заговаривал о близком конце — записывал странные, прощальные мысли, словно знал.
Весной восемьдесят первого он уехал в командировку. Ему было тридцать девять. Он готовил новую роль, строил планы, преподавал во ВГИКе молодым. А третьего марта его нашли в гостиничном номере. Сердце. Как пишут, обыкновенный инфаркт — только ничего обыкновенного в этой смерти не было.
Похоронили его на Ваганьковском. И до сих пор к плите несут цветы — те, кто помнит, как он умел одним взглядом с экрана сказать больше, чем иные говорят за весь фильм.
Блистательный. Неудобный. Настоящий. Он не подстроился под систему — и, может быть, именно поэтому мы его не забыли.
