Тетрадку Ксана сшила сама. Прошила суровой ниткой пачку списанной библиотечной бумаги и обтянула корешок обрезком мраморной бумаги. На обложке вывела тушью, аккуратно, как пишут шифр на корешке: «Протокол. Пустошкин против камня».
Первая запись в протоколе была сделана в апреле, в субботу, в одиннадцать сорок утра: «Попытка № 1. Лом. Результат: камень на месте, лом цел, Сева красный».
Последняя, двадцатая, появилась в конце октября. До неё были лом, домкрат, автокран, яма в человеческий рост, три пачки бумажных салфеток, исписанных цифрами, и всё садовое товарищество «Черёмушки», которое с мая ходило к Пустошкиным, как в кино.
А началось всё с объявления.
Участок им нашёлся в марте, по снегу. Шесть соток на краю товарищества, за ними берёзовый перелесок и поле. Летний домик из бруса с верандой, колодец, три старые яблони и сарай с покосившейся дверью. Цена была на сорок тысяч ниже, чем у соседних участков, и Северин Пустошкин, наладчик холодильного оборудования, двадцать пять лет проработавший с компрессорами, сразу спросил продавца: в чём подвох.
Продавец, весёлый мужчина в дублёнке нараспашку, которому участок достался от тётки, подвоха прятать не стал. Он провёл их по снегу на середину участка и похлопал рукавицей по большому белому сугробу.
— Вот подвох, — сказал продавец. — Барин.
Сугроб оказался камнем. Когда Северин смёл снег варежкой, под ним открылся серый гранит, весь в зелёном мху, бугристый, с розоватыми прожилками. Над землёй он поднимался Северину по грудь, а в длину был метра два с половиной. Сверху у него была почти ровная площадка, как стол.
— Почему Барин? — спросила Ксана.
— Тётка так звала, — пожал плечами продавец. — Лежит, ничего не делает, а все вокруг него ходят. Я пробовал его убрать, честно скажу. Два лета. Потом плюнул и посадил вокруг цветы. Цветы, правда, не пошли. Тень.
Северин обошёл камень кругом. Постучал по нему костяшками пальцев, как стучат по корпусу морозильного ларя, когда ищут, где пустота. Пустоты не было.
— Пару выходных, — сказал он Ксане, когда они сели в машину.
— На что пару выходных?
— На Барина. Лом, домкрат, трос. Подкопать, приподнять, вытянуть. Я в прошлом году промышленную камеру на мясокомбинате по винтику перебрал. Неужели с камнем не справлюсь?
Ксана Пустошкина, реставратор книг областной библиотеки, ничего ему тогда не ответила. Она двадцать лет склеивала то, что веками рассыпалось, и хорошо знала, сколько стоят слова «пару выходных». Однажды ей принесли псалтырь, который «надо только подклеить», и она возилась с ним полтора года.
Сделку оформили в конце марта. Первым, что Северин привёз на участок, когда сошёл снег, был лом. Новый, полутораметровый, с заострённым концом и лопаткой на другом.
Ксана в ту же субботу привезла чайник. Эмалированный, синий, с белой крышкой, ещё от её бабушки. Она поставила его на газовую горелку на плоской макушке Барина, сама села рядом на раскладной стул, достала из сумки тетрадку и открыла первую страницу.
— Это что? — спросил Северин, поплевав на ладони.
— Протокол, — сказала Ксана. — Для истории. Ты же потом захочешь рассказывать, как это было. А люди всегда врут про то, как это было. Даже честные.
Северин вогнал лом под камень с северной стороны, туда, где мох уходил в землю. Налёг всем весом. Лом выгнулся, звякнул, и Северин сел в мокрую весеннюю землю.
Камень даже не вздохнул.
— Попытка номер один, — сказала Ксана и записала. — Чай будешь?
Над забором справа появилась голова в вязаной шапке с помпоном. Голова принадлежала соседу, учителю физики на пенсии, длинному сухому человеку, который жил на даче с апреля по ноябрь и видел всё.
— Архимеда читали? — спросил сосед вместо «здравствуйте».
— Проходили, — сказал Северин, поднимаясь и отряхивая штаны.
— Архимед просил точку опоры, — сказал сосед. — А вы её не подложили. У вас лом упирается в глину, а глина весной как масло. Подложите кирпич. И трубу на лом наденьте, для плеча. Плечо — это всё.
К вечеру Северин подложил кирпич, потом два кирпича, потом кусок бетонной плиты, который нашёл за сараем. Надел на лом водопроводную трубу, и лом стал длиной почти три метра. Под этим рычагом Северин висел, как на турнике, поджав ноги. Кирпич трескался пополам. Бетон уходил в землю. Камень стоял.
Ксана записывала. «Попытка № 2. Кирпич. Кирпич раскололся». «Попытка № 3. Два кирпича. Оба раскололись». «Попытка № 4. Плита и труба. Сева висел на трубе сорок секунд. Сосед считал вслух».
Вечером развели костёр за домиком. Сосед-физик пришёл без приглашения, со своей табуреткой и пачкой бумажных салфеток. Вытащил из нагрудного кармана огрызок карандаша, разложил салфетку на колене и стал считать.
— Плотность гранита два и семь, — бормотал он, водя карандашом. — Видимая часть у вас, грубо, два с половиной на полтора на полтора. Если это половина камня, а вторая половина в земле, выходит тонн пятнадцать. Ну, восемнадцать.
— Восемнадцать тонн, — повторил Северин и посмотрел на Ксану.
— Это если половина, — уточнил сосед. — А если он как айсберг…
Он не договорил. Взял вторую салфетку и стал писать дальше, мелко, уже ничего не бормоча. Потом сложил её вчетверо и убрал в карман.
— Сколько? — спросил Северин.
— Неважно, — сказал сосед. — Вы домкрат сначала попробуйте.
Домкрат Северин привёз через неделю. Бутылочный, на двенадцать тонн, из гаража у кума. Подкопал под камнем ямку с южной стороны, подложил доску, поставил на неё домкрат и начал качать.
Домкрат честно поднимал шток. Шток упирался в гранит. А потом доска, домкрат и шток вместе начинали медленно, с хлюпаньем, уходить в землю.
— Он не камень поднимает, — сказал сосед-физик из-за забора. — Он себя закапывает. Третий закон Ньютона.
— Я знаю третий закон Ньютона, — сказал Северин, не оборачиваясь.
— Знать мало, — сказал сосед. — Его уважать надо.
Северин подложил под домкрат вторую доску, потом обрезок швеллера, потом лист железа от старой печки. Железо выгнулось корытом. Камень не шелохнулся ни на миллиметр. Северин проверял это строго, по-рабочему: натянул от забора до забора капроновую нитку на уровне верхней кромки Барина и мерил штангенциркулем, который всегда возил в машине. Штангенциркуль показывал одно и то же.
«Попытка № 5. Домкрат. Ушёл в землю», — записала Ксана. «Попытка № 6. Домкрат и швеллер. Ушёл в землю вместе со швеллером». «Попытка № 7. Домкрат, швеллер, печное железо. Железо теперь корыто. Пригодится под рассаду».
Чайник на макушке Барина закипел и засвистел. Ксана разлила чай в две кружки, одну протянула мужу. Он пил стоя, глядя на камень так, как глядят на холодильник, который третий раз подряд пришёл на гарантийный ремонт с одной и той же поломкой.
— Сева, — сказала Ксана. — А он тебе чем мешает?
— Он посередине.
— Ну и что?
— Как «ну и что»? Посередине участка должна быть грядка. Или беседка. Или газон. А у нас посередине лежит восемнадцать тонн.
— Пятнадцать, — поправил сосед из-за забора. — Это если половина.
К майским праздникам о Барине знали все «Черёмушки». Мимо участка Пустошкиных стали ходить специально, будто к колодцу. Останавливались у забора, смотрели, советовали.
Председательша товарищества, полная женщина в резиновых сапогах и с папкой под мышкой, посоветовала уксус: «Камень от уксуса мягчеет, по телевизору показывали». Женщина с участка через дорогу советовала залить в трещины воду с осени, чтобы зимой мороз разорвал камень изнутри. А пожилой мужчина в тельняшке, ни разу не представившийся, остановился, посмотрел на камень минут пять и сказал только: «Ну-ну». И ушёл. Через неделю снова пришёл и снова сказал: «Ну-ну».
Ксана записывала и советы тоже, на отдельной странице, с заголовком «Консультанты».
Больше всего пользы, как ни странно, принёс дед из деревни за полем. Он ходил через «Черёмушки» в магазин у трассы, с пустой сумкой туда и с хлебом обратно, и однажды остановился у забора, опершись на палку.
— Барина двигаете? — спросил дед с видимым удовольствием.
— Двигаю, — признался Северин.
— Ну-ну, — сказал дед, но не так, как мужчина в тельняшке, а по-доброму. — Я этого Барина помню, когда тут ещё никакого товарищества не было, а было колхозное поле. Пахали вокруг него. Председатель колхоза, ещё при мне, году в семьдесят шестом, велел его стащить. Пригнали два трактора, сцепили цугом, трос толщиной в руку. Трактористы газанули, и трос лопнул. А Барин лежит.
— А потом?
— А потом председатель сказал: пахать в обход. Так сорок лет и пахали в обход. На карте колхоза его даже нарисовали, кружочком. Агроном говорил, он сюда с ледником приехал. Лёд растаял, ушёл на север, а камень остался. Устал, видно.
Ксана записала в «Консультанты»: «Дед из деревни. Два трактора. Трос лопнул. Барин приехал с ледником».
— Трактор, значит, — сказал Северин вечером, когда они сидели у костра.
— Сева, не надо, — сказала Ксана. — Два трактора не смогли.
— Трактора не смогли, потому что тянули неправильно. Цугом. Тянуть надо не вбок, а вверх и вбок одновременно, чтобы он вывернулся из лунки. Как зуб.
Он взял салфетку и нарисовал камень, машину и трос. Трос шёл через толстую берёзовую чурку, чтобы тянуть под углом. Сосед-физик, как всегда, оказался рядом и долго смотрел на рисунок, держа его на вытянутой руке.
— Красиво, — сказал физик. — Не сработает.
— Почему?
— Потому что ваша машина весит полторы тонны.
В субботу Северин всё равно привязал трос к фаркопу их старого универсала. Ксана настояла на условиях: тянуть только на первой передаче, медленно, всем отойти в сторону, а трос взять с запасом прочности. Северин согласился, потому что и сам двадцать пять лет работал с давлением и знал, что с натянутым тросом шутить нельзя. Соседи выстроились за забором, как на параде. Физик принёс табуретку.
Северин сел за руль. Трос натянулся. Универсал загудел, задние колёса провернулись и стали медленно, с аппетитом закапываться в весенний дёрн, выбрасывая назад комья глины. Глина летела на Барина, на мох, на Ксанин чайник. Северин сбросил газ, сдал на полметра назад, снова тронулся. Колёса выкопали две аккуратные канавки.
Барин стоял. Капроновая нитка над ним не дрогнула.
«Попытка № 8. Машина. Машина закопалась», — записала Ксана. «Попытка № 9. Машина, доски под колёса. Доски улетели в малину». «Попытка № 10. Машина, доски, сосед-физик толкает сзади. Сосед сказал, что это ненаучно, но толкал».
В июне Северин нашёл в интернете древний способ. Так, писали на форуме, ещё каменотёсы при царе Горохе кололи гранит: развести на камне костёр, раскалить его как следует, а потом окатить ледяной водой. Камень от перепада температур трескается и разваливается на куски, которые уже можно увезти на тачке.
— Это я понимаю, — сказал Северин, прочитав. — Это моя тема. Дельта температур. Термический удар. У меня от такого удара компрессоры лопаются, а тут камень.
— Мох жалко, — сказала Ксана.
— Мох вырастет.
— Этот мох лет сто рос, — сказала Ксана. — Я такой мох видела только на переплётах из монастырских подвалов. Ты его за час сожжёшь.
Северин подумал и снял мох с макушки Барина садовым скребком, бережно, пластами, и сложил в тень у сарая на мокрую мешковину.
Костёр развели на голой макушке прямо на граните. Камень грелся часа три. Над участком поднимался дым, и председательша дважды приходила с папкой спросить, не горит ли что. Сосед-физик прибежал с ведром воды на всякий случай и простоял с ним у забора весь вечер, как часовой.
Холодную воду Северин набирал из колодца с утра и держал в двух бочках в тени. Когда угли прогорели, он сгрёб их лопатой и опрокинул на раскалённый гранит первое ведро.
Камень зашипел, как утюг. Поднялось облако пара. Внутри Барина что-то коротко щёлкнуло, тихо, как ломается сухая ветка, и с его южного бока отскочил плоский осколок величиной с блюдце.
— Пошёл! — заорал Северин. — Ксана, пошёл!
Он схватил осколок, обжёгся, бросил, схватил рукавицей и поднял над головой, как кубок. Физик за забором поставил ведро и зааплодировал. Даже мужчина в тельняшке, проходивший мимо, остановился и сказал: «Ну-ну». На этот раз почти с уважением.
Следующие шесть вёдер не дали ничего. Барин шипел, парил, темнел и больше ничего от себя не отдавал. Наутро на макушке осталось чёрное пятно сажи, похожее на карту какого-то острова, и маленькая выемка там, где отскочило блюдце.
«Попытка № 11. Огонь и вода. Отпал кусок 14 на 11 сантиметров, вес 380 граммов (взвешено на кухонных весах). Сева счастлив». «Попытка № 12. То же самое. Ничего не отпало. Сева молчит».
Осколок Северин положил на полку в домике, рядом с будильником. Ксана подписала под ним бумажку: «Фрагмент Барина. Июнь. Единственный».
Мох она через неделю пересадила обратно на макушку, на пшеничный клей, по-реставраторски. Мох подсыхал, она поливала его из пульверизатора по вечерам и ворчала. К августу он прижился. На чёрном пятне он рос даже гуще, чем раньше.
А Северин тем временем вычитал на том же форуме второй способ. Камень, писали там, можно не поднимать, а утопить. Выкопать рядом с ним яму глубже самого камня, подрыть под него сбоку, и он сам, под собственным весом, съедет в яму. Сверху засыпать землёй, и всё. Был камень, стала грядка.
— Восемнадцать тонн сами себя закопают, — сказал Северин, показывая Ксане телефон. — Пусть гравитация работает. Она бесплатная.
Сосед-физик, узнав про план, долго молчал, потом достал из кармана ту самую сложенную вчетверо салфетку, развернул, посмотрел на неё и снова сложил.
— Копайте, — сказал он. — Только с северной стороны. Там тень, не так жарко будет.
Северин копал три выходных подряд. Сначала шёл чернозём на две лопаты, потом жёлтая глина, потом серая, тяжёлая, с мелкой галькой. Землю он отвозил тачкой в угол, к сараю, и там выросла гора, на которую Ксана потом посадила тыквы. Яма получилась в человеческий рост, два на полтора, с ровными стенками. Северин выкладывал её по уровню, как привык выставлять по уровню холодильные витрины.
Со второго выходного в яме стала проступать вода. Немного, по щиколотку. Северин выбирал её ведром, к утру она набиралась снова. Вода была ледяная, до ломоты в пальцах.
— Родник, — решил Северин. — Подземный ключ. Повезло, колодец почти свой будет.
В эту воду, в угол ямы, он ставил на жару бутылки с квасом и пиво для соседа-физика, который теперь приходил помогать советами каждый день. Бутылки к обеду покрывались испариной. Сосед пил, крякал и говорил: «Хороший у вас ключ. Злой».
К концу третьего выходного Северин подрыл камень с северной стороны так глубоко, что под Барином образовался тёмный навес, под который можно было залезть по пояс. Камень нависал над ямой серым брюхом в лишайниках. Северин стоял внизу и долбил ломом глину под этим брюхом, по сантиметру.
Камень не съезжал. Северин подрыл ещё. Камень не съезжал. Подрыл ещё.
И вот тогда, долбя ломом под самое брюхо, он увидел то, от чего сел на край ступеньки, которую вырубил в стенке ямы. Гранит под землёй не заканчивался. Он шёл вниз и расширялся, расширялся, уходил в серую глину, как плечи уходят в рубашку. То, что торчало над участком, было не камнем. Это была его макушка.
Северин вылез, прислонил лом к Барину и долго сидел на перевёрнутом ведре. Ксана налила ему чаю и ничего не спрашивала. Потом спросила.
— Сколько?
— Не знаю, — сказал Северин. — Физик знал. С самого начала знал, у него на салфетке написано.
Ксана записала: «Попытки № 13–18. Яма. Камень не утоп. Камень вообще оказался не камнем, а горой. Сева сидит на ведре».
Физик вечером у костра наконец развернул салфетку. На ней мелким почерком было выведено: «Если айсберг — 60 т. Если ледниковый — больше. Не говорить».
— Почему не говорить? — спросил Северин.
— Потому что вы бы сразу бросили, — сказал физик. — А мне было интересно.
Северин не бросил. Он сделал то, что делает любой наладчик, когда деталь не поддаётся руками: позвал технику. Нашёл по объявлению автокран на двадцать пять тонн. Час работы стоил три с половиной тысячи, минимальный заказ четыре часа плюс подача. Вышло около шестнадцати тысяч. Ксана, услышав сумму, отложила тетрадку.
— Сева, это мои два месяца реставрации псалтыря, — сказала она.
— Это последний раз, — пообещал Северин. — Кран берёт двадцать пять тонн. Если камень весит больше, кран сам скажет. У него для этого прибор стоит.
Кран приехал в последнюю субботу июля, в самую жару. На градуснике у веранды было тридцать один. Жёлтая машина ползла по грунтовке «Черёмушек», задевая стрелой берёзы, и за ней, как за духовым оркестром, шли все дачники. Председательша с папкой, физик с табуреткой, а в хвосте, как нарочно, дед из деревни, шедший в магазин.
Крановщик, загорелый до черноты мужчина в кепке козырьком назад, обошёл Барина, заглянул в яму и присвистнул. Потом выставил опоры и полез с Севериным в яму заводить стропы под нависшее брюхо камня. Ругался он там долго и с выдумкой.
Ксана открыла тетрадку на чистой странице и вывела: «Попытка № 19. Автокран, 25 тонн».
Крановщик сел в кабину. Мотор взревел. Стрела дрогнула, стропы натянулись и загудели, как струны. Толпа у забора затихла. Физик привстал с табуретки.
И тут кран запищал. Тонко, противно, на одной ноте, как микроволновка, у которой забыли открыть дверцу. Стрела остановилась сама. Мотор сбросил обороты.
Крановщик высунулся из кабины.
— Ограничитель, — крикнул он Северину. — Перегруз. Не пускает дальше.
— А если чуть-чуть?
— Чуть-чуть он не умеет, — сказал крановщик. — Он электронный. Кран свои двадцать пять тонн выбрал, а камень даже не почесался.
Северин подошёл к Барину и посмотрел на капроновую нитку. Нитка лежала на верхней кромке камня ровно, как в апреле. Камень не сдвинулся. Ни на сантиметр.
Крановщик ослабил стропы, вылез, спрыгнул в яму и постучал по граниту ломом там, где тот уходил в глину.
— Он не на земле лежит, — сказал он, вылезая. — Он из земли растёт. У нас такие на трассе попадались, когда дорогу вели. Сверху вроде шкаф, а копнёшь, там дом. Их дробить надо или обходить. Дорогу обходили.
— И колхоз обходил, — подсказал дед от забора.
— Вот, — кивнул крановщик. — Люди умные были.
Он снял кепку, вытер лоб и посмотрел на Ксану.
— Хозяйка, попить не найдётся? Жарко, сил нет.
Ксана спустилась в яму, достала из угла, из ледяной воды, бутылку кваса и протянула ему. Крановщик сделал глоток, остановился, посмотрел на бутылку, потом на Ксану.
— Это из холодильника?
— Из ямы, — сказала Ксана.
— Да ну, — сказал крановщик. — На улице тридцатник. Из ямы такой не бывает. Как из погреба. У бабки моей в деревне в погребе такой был, и то не всегда.
Северин, сматывавший капроновую нитку, остановился. Посмотрел на бутылку, потом на яму. Потом молча пошёл к машине и достал из рабочего чемоданчика электронный термометр с длинным стальным щупом.
Он спустился в яму, туда, под нависшее серое брюхо, и воткнул щуп в глину у самого гранита. Толпа у забора смотрела на него так же внимательно, как десять минут назад смотрела на кран.
— Сева, ну что? — крикнула сверху Ксана.
Северин не ответил. Он вытащил щуп и воткнул в другом месте. Потом сунул щуп в воду. Потом приложил его к самому граниту и подержал. Потом вылез, сел на край ямы, свесив ноги, и показал жене экран.
На экране было плюс четыре и три десятых.
— Это в тени? — спросил физик, привстав.
— Это в июле, — сказал Северин. — В тридцать один градус. У стенки камня. Плюс четыре. Знаете, сколько стоит холодильная камера, которая держит плюс четыре в такую жару? И сколько она жрёт электричества? И сколько раз за лето её чинить надо?
— Сколько? — спросила председательша.
— Много, — сказал Северин. — Я двадцать пять лет их чиню. А этот, — он похлопал Барина по боку, — сам себя чинит. С ледникового периода.
Крановщик уехал через час, получив свои шестнадцать тысяч и ещё две бутылки кваса из ямы с собой. Толпа разошлась. Ксана с Севериным сидели у Барина до темноты, а потом развели костёр.
В тот вечер Северин опять считал на салфетке. Только теперь не тонны, а кубометры, кирпичи и градусы. Рисовал разрез: камень, под ним яма, стенки ямы выложены кирпичом, сверху деревянная крышка с утеплителем, внутрь ступеньки, полки по бокам. Задняя стенка самого погреба — гранит. Ледяной, вечный, бесплатный.
— Ледник, — сказал он, показывая жене салфетку. — Как в старину делали. Только у них лёд зимой резали на реке и закладывали, а у нас лёд сам себя закладывает. Камень с ледника, холод в нём тоже с ледника. Он десять тысяч лет мёрзнет и всё никак не отогреется.
Ксана долго смотрела на салфетку при свете костра.
— Сева, — сказала она. — Ты понимаешь, что ты сдаёшься?
— Нет, — сказал Северин. — Я его нанимаю. Он мне четыре месяца доказывал, что он тут главный. Хорошо. Пусть главный работает.
Наутро Северин отменил маленький экскаватор, заказанный на сентябрь, и на отложенные деньги купил полтора поддона красного кирпича, мешки цемента, дубовую доску на крышку и утеплитель.
Строил он весь август и половину сентября. Выложил стенки кирпичом по уровню, как витрину, вывел трубу, сколотил полки из лиственницы. Северную стенку оставил голой, чтобы холодный гранит смотрел прямо в погреб, серый, в лишайниках, с каплями влаги. Каждый вечер Северин спускался туда с термометром. Термометр показывал плюс четыре, плюс три и восемь, плюс четыре и одна. Северин записывал цифры в рабочий блокнот и улыбался.
Физик приходил смотреть каждый день. Однажды спустился вниз сам, постоял у гранита, приложил ладонь.
— Тепловая инерция, — сказал физик уважительно. — Шестьдесят тонн холода. Я бы на это кандидатскую написал.
— Шестьдесят? — переспросил Северин. — У вас же на салфетке «больше».
— Больше, — согласился физик. — Но кандидатскую писать неудобно, когда не знаешь, сколько.
Ксана тем временем занималась Барином сверху. Пересаженный мох на макушке разросся. Чёрное пятно сажи затянулось зеленью. Плоскую макушку она оставила под чайник, а на южном боку, где отскочило блюдце, Северин приладил на стальном уголке маленькую полку, и Ксана поставила туда горшок с вереском. Вереск, в отличие от тёткиных цветов, тени не боялся.
В конце октября, в пасмурную субботу, когда на Барина нападало жёлтых берёзовых листьев, они спустили в ледник первый урожай. Шесть мешков картошки, ящик яблок с тех трёх старых яблонь, банки с огурцами и одну тыкву с горы у сарая. Ксана спускала, Северин принимал внизу и ставил на полки. Сверху, через край ямы, свесился физик.
— Северин, а можно мне туда сало? — спросил физик. — Одно. У меня холодильник старый, гудит.
— Холодильник ваш я посмотрю, — сказал Северин. — А сало кладите. Только по записи. Запись у Ксаны.
Ксана в тот вечер достала протокол. Посмотрела на последнюю запись: «Попытка № 19. Автокран, 25 тонн. Камень не сдвинулся ни на сантиметр. Кран запищал». Подумала. И написала ниже:
«Попытка № 20. Сева перестал толкать камень и сел с ним рядом. Камень сдвинулся с мёртвой точки. Барин вышел на работу».
Северин прочитал через её плечо, взял ручку и дописал снизу мелко, своим наладческим почерком: «Счёт 19:1. Ничья».
— Какая же это ничья? — засмеялась Ксана. — Девятнадцать на один.
— Ничья, — упрямо сказал Северин. — Он остался. И я остался.
Лом с тех пор так и стоит у Барина, прислонённый к мшистому боку. Северин его не убирает. Говорит, пусть видит. Осколок величиной с блюдце лежит на полке рядом с будильником, с бумажкой «Фрагмент Барина. Единственный». А мужчина в тельняшке, проходя мимо в начале ноября, впервые остановился, посмотрел на крышку ледника, на трубу, на вереск и сказал не «ну-ну».
Он сказал: «Ну вы даёте». И попросил записать его картошку на декабрь.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
