К концу октября дачный посёлок пустел так быстро, будто его выключали из розетки. Сначала уезжали семьи с детьми, потом те, у кого машины, потом последние упрямцы с банками огурцов в рюкзаках. На улице оставалось пять-шесть домов с дымом над трубой. В одном из них, зелёном, с верандой и облезлым флюгером-петухом, жила Стефания Лаврентьевна Ковригина. Жила до первого снега, как каждый год.
Ей было семьдесят. Сорок один год она преподавала биологию в обычной городской школе, и на пенсии от школы в ней осталось многое: прямая спина, привычка говорить «итак, записываем» и манера смотреть поверх очков так, что взрослые мужчины вдруг вспоминали, что не сделали домашнее задание. Соседи звали её по имени-отчеству. Иначе как-то не получалось.
В этом году на даче с ней жила свинья.
Точнее, мини-свинка по имени Плюшка. Розово-серая, в тёмных пятнах, будто кто-то стряхнул на неё кисточку с тушью. Ростом чуть выше колена, с жёсткой щетиной на холке, с маленькими стоячими ушами и пятачком, который никогда не бывал в покое. Весила Плюшка килограммов тридцать, хотя продавец, по словам сына, клялся, что больше пятнадцати она не вырастет.
Сын появился в августе. Подъехал к калитке на своей синей машине, вышел, виновато улыбнулся и открыл заднюю дверь. Оттуда, перебирая копытцами по коврику, выбралась Плюшка, огляделась, хрюкнула и сразу пошла пробовать на вкус мамины флоксы.
— Мам, только на месяц, — сказал сын, пока Стефания Лаврентьевна молча смотрела на флоксы. — Мне вахту дали, северную. Квартиру я сдаю, соседей просить неудобно. Она умная, правда. Умнее собаки.
— Я сорок один год учила детей, — ответила мать. — Теперь, значит, свинью?
— Она лоток знает, — быстро сказал сын. — И команду «домой». И на поводке ходит.
Стефания Лаврентьевна ничего не ответила, но вечером, когда сын уехал, постелила в углу веранды старый отцовский ватник. Плюшка обнюхала его, потопталась, легла и тяжело вздохнула, как человек, который долго ехал.
Через месяц сын позвонил и сказал, что вахту продлили. Потом ещё раз. Связь на севере была плохая, голос то пропадал, то появлялся с эхом, и каждый звонок начинался одинаково: «Мам, как она?» Мать отвечала сухо: «Жива. Ест». И только потом, положив трубку, добавляла уже для себя: «Красавица».
Привыкали они друг к другу недолго. Плюшка оказалась существом с характером. Она открывала пятачком нижний кухонный шкаф, где стояли яблоки, и закрывала его за собой, чтобы не попасться. Она ложилась поперёк двери, когда хозяйка собиралась в магазин без неё. Она отзывалась на своё имя, на слово «яблоко» и на звук открываемой калитки, а на всё остальное делала вид, что не слышит. И разговаривала. Хрюканье у неё было разное: короткое и сердитое, если миска пустая, длинное и певучее, если чесать за ухом, и тихое, почти мурлыканье, когда она засыпала на ватнике.
Стефания Лаврентьевна, верная себе, завела тетрадь. На обложке написала аккуратным учительским почерком: «Дневник наблюдений. Объект: Плюшка». Внутри появлялись записи вроде «2 сентября. Открыла шкаф. Съела три яблока. Отрицает» или «15 сентября. Дождь. Отказалась выходить. Смотрела укоризненно».
Гулять они ходили два раза в день. Утром, после чая, и вечером, когда над рекой поднимался туман. Плюшка в красной шлейке шла впереди, хозяйка с поводком позади, в старой куртке и резиновых сапогах. Сначала маршрут выбирала Стефания Лаврентьевна: по улице до колодца, мимо пустого магазина, к остановке и обратно. Плюшка терпела этот маршрут ровно неделю.
На восьмой день она развернулась у колодца и потащила.
Тридцать килограммов, которые решили идти в определённую сторону, удержать почти невозможно. Это Стефания Лаврентьевна поняла сразу. Плюшка упёрлась всеми четырьмя ногами, опустила голову и поехала, как маленький трактор, к околице, мимо последних домов, через канаву, по тропке вверх, на пологий склон, где стояли старые дубы.
Дубов было несколько. Толстые, корявые, такие старые, что никто в посёлке уже не помнил, кто их посадил и сажал ли кто-то вообще. Стояли они на склоне, где из травы торчали белые плиты известняка, и осенью под ними было по щиколотку листьев. Летом там собирали белые грибы, осенью дети, когда они ещё были, собирали жёлуди для поделок.
Плюшка подбежала к самому большому дубу, обнюхала землю у корней, хрюкнула коротко и деловито и начала рыть.
Рыла она основательно. Пятачок уходил в листья, в землю, в мох, выныривал, снова уходил. Комья летели в стороны. Хвостик-крючок ходил из стороны в сторону, как метроном. Стефания Лаврентьевна стояла рядом, держала поводок и чувствовала себя примерно как на родительском собрании, где обсуждают не чужого, а её собственного ребёнка.
— Плюшка, — сказала она строго. — Мы так не договаривались.
Плюшка не отвлеклась.
Минут через десять она подняла голову, посмотрела на хозяйку маленькими светлыми глазами, вздохнула и сама пошла домой. Будто отметилась на работе.
На следующее утро всё повторилось. И на следующее. Свинка выходила за калитку, поворачивала к околице и тащила хозяйку к дубам, без вариантов, без обсуждений. Если Стефания Лаврентьевна пыталась пойти к остановке, Плюшка садилась посреди дороги на попу и сидела так, пока хозяйка не сдавалась.
В тетради появилась запись: «24 сентября. Упрямство. Причина неизвестна. Версии: жёлуди, черви, вредность».
Первыми заметили соседи с угловой дачи. Тропа к дубам шла как раз мимо их забора, и муж с женой, оба заядлые грибники, каждое утро видели одну и ту же картину: впереди бодро трусит пятнистая свинка в красной шлейке, позади, чуть наклонившись назад, чтобы не упасть, едет на поводке бывшая учительница.
Хозяин угловой дачи был человек громкий. Тридцать лет он проработал водителем рейсового автобуса и привык, что его слышно с последнего ряда. Грибы он собирал с детства и считал себя в посёлке главным по этому делу. Знал каждое место: где под ёлками растут рыжики, где у ручья опята, где на склоне в удачный год идут белые. Свои места он не выдавал никому, даже жене, а корзину приносил домой прикрытой лопухом.
— Учительница свинью выгуливает! — радостно сообщил он жене в первое же утро, нисколько не понижая голос.
— Тише ты, — шикнула жена.
— А чего тише? Красиво идут. Как на параде.
Стефания Лаврентьевна сделала вид, что не слышала. Плюшка сделала вид, что слышала, и прибавила ходу.
Через неделю над ними смеялся уже весь короткий осенний состав посёлка. Соседка из крайнего дома, которая выходила к калитке встречать автолавку, теперь выходила ещё и встречать Плюшку. Пенсионер с дачи у колодца, рыбак, специально подгадывал время, чтобы покурить у забора, когда они пойдут мимо. Даже продавщица автолавки, приезжавшая по вторникам и пятницам, однажды спросила, протягивая хлеб:
— А правда, что вы со свиньёй по грибы ходите?
— Не я с ней, — ответила Стефания Лаврентьевна. — Она со мной.
Продавщица засмеялась. Стефания Лаврентьевна тоже, но как-то криво.
Хуже всех был, конечно, сосед с угловой дачи. Он придумал себе развлечение и не мог от него отказаться. Каждое утро, завидев их на тропе, он выпрямлялся у забора, прикладывал руку к груди и с выражением декламировал:
— Свинья под Дубом вековым наелась желудей досыта, до отвала!
— Наевшись, выспалась под ним! — подхватывала из окна его жена, которая сначала шикала, а потом тоже втянулась.
Басню Крылова в посёлке, как выяснилось, помнили все. Особенно первые две строчки.
— Между прочим, — однажды не выдержала Стефания Лаврентьевна, остановившись у их забора, пока Плюшка нетерпеливо тянула поводок, — у Крылова свинья подрывала корни. А моя ничего не подрывает. Она аккуратно.
— Аккуратно, — согласился сосед. — Как экскаватор.
— И желудей она не ест. Я смотрела.
— Значит, червяков ищет. Или клад. Вы ей лопатку купите, Стефания Лаврентьевна, быстрее пойдёт.
Жена засмеялась в окне. Плюшка дёрнула поводок, и разговор пришлось закончить.
Самое обидное было в том, что Стефания Лаврентьевна и сама не понимала, что происходит. Она всю жизнь объясняла детям, что у любого поведения есть причина. У птицы, которая летит на юг. У растения, которое поворачивается к окну. У кошки, которая приносит хозяину мышь. «Животное не делает ничего просто так, — говорила она на уроках. — Если вам кажется, что просто так, значит, вы чего-то не видите». А теперь у неё перед глазами каждый день происходило поведение без видимой причины, и она ничего не видела.
Она пробовала разобраться. Сама разгребала листья там, где рыла Плюшка, и находила только землю, корни, мох и белые камешки известняка. Жёлуди Плюшка не трогала, это она проверила. Червей не ела. Вырыв ямку сантиметров в пятнадцать, свинка обычно нюхала её долго и сосредоточенно, фыркала и бралась за соседнюю. Стефания Лаврентьевна потом затаптывала ямки сапогом, чтобы не портить склон.
В тетради записи становились всё короче и всё раздражённее: «3 октября. Дубы. Ничего». «7 октября. Дубы. Ничего. Сосед читал Крылова». «11 октября. Дубы. Дождь. Ничего. Сосед читал Крылова с выражением».
Однажды вечером, когда звонил сын, она пожаловалась.
— Мам, ну она же свинья, — засмеялся сын сквозь треск. — Им положено рыть.
— Ей положено рыть везде, — ответила мать. — А она роет в одном месте. Под одним дубом. Каждый день. Это не «положено», это система.
— Может, ей там просто нравится?
— Мне в театре нравится. Я же не хожу туда каждый день копать.
Сын долго смеялся, связь прервалась, и Стефания Лаврентьевна так и осталась сидеть на веранде с телефоном в руке и с ощущением, что она чего-то не видит.
В середине октября она решила проявить твёрдость. Насмешки надоели. Хотелось хотя бы одно утро пройти по посёлку как нормальный человек, а не как участница циркового номера. Она закрыла калитку, взяла поводок покороче и твёрдо повела Плюшку в другую сторону, к реке.
Плюшка дошла до угла, села и сказала: «Хр-р».
Это было не просто хрюканье. Это было заявление. Стефания Лаврентьевна знала этот тон, так в восьмом классе разговаривали мальчики, которые не собирались идти к доске.
— Нет, — сказала она. — Сегодня к реке.
Плюшка посидела, подумала и легла. Прямо на дорогу, на бок, раскинув ноги. Всем своим видом она показывала, что готова пролежать здесь до весны.
Мимо как раз шёл сосед с угловой дачи, с корзиной на локте.
— О, забастовка! — обрадовался он. — Профсоюз свиней требует дубов!
Стефания Лаврентьевна посмотрела на него поверх очков. Сосед на секунду смутился, как когда-то в шестом классе, хотя у неё он никогда не учился. Но быстро пришёл в себя и пошёл дальше, насвистывая.
К реке они в тот день так и не попали. Через полчаса Стефания Лаврентьевна сдалась, и Плюшка, мгновенно вскочив, потащила её к дубам с такой скоростью, будто опаздывала на поезд.
Но и после этого Стефания Лаврентьевна сделала ещё одну попытку. Два дня она вообще не выводила Плюшку за калитку. Пусть гуляет во дворе, решила она, места хватит, и ни одного Крылова на шесть соток.
Плюшка терпела день. На второй день, после обеда, Стефания Лаврентьевна вышла на крыльцо с яблоком и не нашла её. Ватник на веранде был пуст. Калитка закрыта. Под забором, в самом углу, у старой малины, зияла аккуратная ямка, ровно под пятнистую спину.
Стефания Лаврентьевна схватила поводок и побежала. Бегать в семьдесят лет в резиновых сапогах по мокрой тропе она не любила, но бежала. Мимо угловой дачи, где сосед с женой пили чай на веранде и проводили её молчаливыми взглядами. Через канаву. Вверх по склону.
Плюшка была там. Под самым большим дубом. Она рыла, и вид у неё был совершенно счастливый.
— Ты понимаешь, что так нельзя? — спросила Стефания Лаврентьевна, отдышавшись и пристёгивая поводок. — Ты понимаешь, что я за тебя отвечаю?
Плюшка подняла испачканный землёй пятачок, посмотрела на неё и коротко хрюкнула. Ответ был ясен: понимаю, но тут важнее.
Вечером Стефания Лаврентьевна записала в тетрадь: «20 октября. Побег. Подкоп под забором, угол у малины. Цель побега — дуб. Вывод: это не каприз». Посмотрела на последнюю фразу, подумала и подчеркнула её два раза. Так она когда-то подчёркивала главное в конспектах.
Утро двадцать третьего октября было туманным. Такой туман бывает только в конце осени, когда земля ещё тёплая, а воздух уже холодный: белый, густой, плотный, как молоко. Соседние дома растворились в нём наполовину, из тумана торчали только крыши и трубы. Пахло мокрыми листьями, печным дымом и почему-то яблоками.
Плюшка вышла за калитку и повела хозяйку к дубам. Привычно, деловито, без спешки. Стефания Лаврентьевна уже не сопротивлялась. Она только надела вязаную шапку поглубже и перестала ждать, что когда-нибудь пойдёт к реке.
У забора угловой дачи, конечно, стоял сосед. В брезентовой куртке, с корзиной и ножом: собрался за поздними опятами, пока не ударили морозы.
— Доброе утро, Стефания Лаврентьевна! — громко сказал он. — Опять на раскопки?
— Опять, — ответила она.
— Можно я с вами? Посмотрю хоть, что там за археология. Сорок лет хожу мимо этих дубов, а ничего, кроме белых, не находил.
Отказать ему было неловко. Они пошли втроём, сосед чуть сзади, с корзиной.
— Свинья под Дубом вековым, — начал было он по привычке.
— Знаю, — перебила Стефания Лаврентьевна. — Дальше можете не продолжать. Я эту басню сорок лет пятиклассникам разбирала. Вместе с коллегой-литератором.
Сосед хмыкнул, но замолчал.
Плюшка подвела их к знакомому дубу. Ходила вокруг него дольше обычного. Нюхала воздух, а не землю, подняв пятачок вверх, как флюгер. Потом медленно пошла вдоль корня, который уходил от ствола вниз по склону, туда, где из земли выступала белая плита известняка, поросшая мхом. Остановилась. Опустила голову. И начала рыть.
На этот раз всё было иначе. Обычно Плюшка рыла быстро и как бы проверочно: копнула, понюхала, бросила. Теперь она рыла медленно и глубоко. Пятачок уходил в землю почти целиком. Она фыркала, останавливалась, нюхала и снова рыла, и хвостик у неё совсем перестал вертеться, а вытянулся в струнку.
— Работает, — уважительно сказал сосед. — Прямо бригада.
Стефания Лаврентьевна промолчала. Она смотрела на Плюшку и чувствовала, как что-то внутри у неё напряглось. Так бывало на уроке, когда самый тихий ученик вдруг поднимал руку.
Плюшка копнула ещё раз, глубже, у самой плиты, под корнем. Замерла. Потом осторожно, совсем не по-свински, прихватила что-то зубами и потянула.
Из-под корня, вместе с комком земли и прелых листьев, показалось что-то тёмное. Круглое. Бугристое. Как маленький чёрный камень, только неровный, весь в шишечках, будто его облепили семенами.
Сосед, который как раз открыл рот, чтобы сказать что-то смешное, вдруг закрыл его. Шагнул ближе. Наклонился. И замолчал так, как не молчал, наверное, ни разу за весь этот октябрь.
Стефания Лаврентьевна быстро присела на корточки и забрала находку у Плюшки, пока та не передумала. Плюшка не возражала. Отдала спокойно, будто именно для этого и рыла, и стояла рядом, тяжело дыша, с видом человека, который закончил долгую и трудную работу.
Находка была тяжёлая для своего размера. Холодная, плотная, с бородавками, и бородавки эти были не круглые, а угловатые, как маленькие пирамидки. Цвет тёмный, почти чёрный, с синеватым отливом. А запах… Запах ударил в нос, едва она поднесла её поближе. Сильный, густой, странный: немного орехов, немного прелой листвы, немного чего-то морского, как от водорослей на берегу.
— Это… — сказал сосед и прокашлялся. — Это что?
— А вы как думаете? — спросила Стефания Лаврентьевна. Это был её фирменный учительский вопрос, и она задала его машинально.
Сосед почесал затылок. Покрутил головой.
— Олений трюфель, — сказал он наконец не очень уверенно. — Их кабаны выкапывают, я видел. Несъедобный. Внутри порошок, как пыль.
— Возможно, — сказала Стефания Лаврентьевна.
Но что-то в её голосе было не так, и сосед это почувствовал.
Домой они возвращались странной процессией. Впереди Плюшка, гордая и грязная по уши. За ней Стефания Лаврентьевна, которая несла находку в двух ладонях, как птенца. Последним сосед с пустой корзиной. Про опята он забыл.
Жена соседа выглянула из окна угловой дачи, открыла рот для Крылова и закрыла его, увидев лицо мужа.
Дома Стефания Лаврентьевна положила находку на чистое блюдце, вымыла руки и полезла на антресоль. Там, в коробке из-под обуви, среди старых тетрадей, гербарных папок и коробочки с засушенными жуками, лежал он. Определитель грибов. Школьный, потрёпанный, в зелёной обложке, перехваченной резинкой, потому что корешок давно отклеился. По этой книге она тридцать с лишним лет водила детей на осенние экскурсии в лес. Поля были исписаны её карандашом: «показать в сентябре», «спросят обязательно», «у ручья за школой есть». Между страницами лежали сухие дубовые и кленовые листья, которые когда-то кто-то из учеников вложил для красоты.
Сосед стоял в дверях кухни, сняв кепку. Его никто не приглашал, но и не выгонял.
— Олений трюфель, — бормотала Стефания Лаврентьевна, листая. — Олений трюфель… Вот. Плодовые тела охристые, бурые, зернисто-бородавчатые. Внутри при созревании тёмная порошащая масса. Растёт преимущественно в хвойных лесах.
Она посмотрела на блюдце. Чёрное, почти синее, с пирамидками. Под дубом, на известняке.
— Нож дайте, — сказала она соседу, не оборачиваясь. — Вон тот, маленький. И доску.
Сосед подал. Она аккуратно срезала с края тонкий ломтик, не больше ногтя, и поднесла к окну.
Внутри не было никакого порошка. Мякоть была плотная, светло-коричневая, и через неё шли тонкие белые прожилки, ветвились, переплетались, как узор на мраморе. Запах стал сильнее и заполнил всю маленькую кухню.
Стефания Лаврентьевна перелистнула несколько страниц назад. Нашла. Положила книгу на стол рядом с блюдцем и долго сравнивала, водя пальцем по строчкам, как когда-то по доске.
«Трюфель летний. Плодовые тела подземные, клубневидные, от 2,5 до 10 см. Поверхность сине-чёрная или чёрно-бурая, покрыта крупными пирамидальными бородавками. Мякоть плотная, с беловатыми жилками, образующими мраморный рисунок. Запах сильный, приятный. Растёт в широколиственных лесах, под дубом, буком, грабом, предпочитает известковые почвы».
А рядом, на полях, её собственным карандашом, тонким, почти выцветшим за столько лет: «В средней полосе встречается крайне редко. Единичные находки. Детям не обещать».
Стефания Лаврентьевна сняла очки. Потом надела. Потом снова сняла.
— Ну? — не выдержал сосед.
— Трюфель, — сказала она. — Летний. Настоящий.
На веранде за стеной Плюшка шумно вздохнула и перевернулась на ватнике на другой бок.
Сосед помолчал. Посмотрел на блюдце. Посмотрел на учительницу. Помял в руках кепку.
— И сколько… — начал он.
— Нисколько, — сказала Стефания Лаврентьевна. — Он в Красной книге. Собирать запрещено. А этот, считайте, свинья нашла сама, без лицензии.
— То есть его даже не съесть? — потрясённо спросил сосед.
— Его даже не съесть, — подтвердила она. — Зато его можно описать.
И она описала. В тот же вечер, по всем правилам, которым когда-то учила детей. Фотографии с линейкой рядом. Место: склон, старые дубы, выходы известняка, глубина около двенадцати сантиметров. Дата, время, погода. Запах. Срез. Всё это она отправила письмом на кафедру ботаники ближайшего университета, адрес нашла в интернете с третьей попытки. В конце письма немного подумала и добавила: «Обнаружено домашней мини-свиньёй. Свинья прилагается, если понадобится».
Ответ пришёл через день. Молодой голос по телефону, очень вежливый и очень взволнованный, попросил ничего больше не трогать и спросил, можно ли приехать в субботу.
В субботу к зелёному дому подъехала старенькая машина, из неё вышел худой парень в очках, с рюкзаком, фотоаппаратом и какой-то коробкой. Миколог, аспирант. Он долго рассматривал находку через лупу, нюхал, кивал, что-то писал в блокнот. Потом попросил отвести его к дубу.
К дубу пошли все: соседи с угловой дачи, соседка из крайнего дома и пенсионер-рыбак, который просто не смог пройти мимо такой толпы.
Плюшка шла впереди, как экскурсовод.
Аспирант осмотрел склон, сфотографировал дуб, известняк, ямку, записал координаты. Сказал, что за последние полтора века в средней полосе таких находок было всего несколько, по пальцам пересчитать. Что место надо беречь, не перекапывать, не водить сюда никого с лопатами, и тогда, может быть, гриб будет появляться здесь и дальше. Что образец пойдёт в гербарий университета, с этикеткой, где будет указан сборщик.
— Сборщик: Ковригина С. Л., — проговорил он, заполняя бланк.
— Подождите, — сказала Стефания Лаврентьевна. — Это нечестно. Нашла не я.
Аспирант поднял глаза от бланка. Посмотрел на Плюшку. Плюшка посмотрела на него.
Он подумал, улыбнулся и дописал мелкими буквами. Потом показал. На этикетке значилось: «Собр. Ковригина С. Л. при участии свиньи домашней (кличка Плюшка)».
Соседка из крайнего дома засмеялась первой. Потом засмеялся рыбак. Потом жена соседа. Но смеялись теперь совсем по-другому, и Стефания Лаврентьевна это сразу поняла.
С того утра Крылова у угловой дачи больше не читали. Сосед, завидев их на тропе, снимал кепку и говорил: «Здравствуйте, Стефания Лаврентьевна». А потом, чуть тише: «И вам, Плюшка». Однажды он принёс к калитке пакет яблок, сказал, что лишние, и быстро ушёл. Яблоки были отборные, одно к одному.
К дубам Плюшка ходить не перестала. Только теперь у них был уговор. Нюхать можно, копать нельзя. Плюшка обнюхивала свой корень, хрюкала, проверяла, всё ли на месте, и шла домой. Иногда, правда, косилась на хозяйку с упрёком, будто хотела сказать: «Нашла тебе такое, а ты даже ямку не разрешаешь».
Первый снег выпал в начале ноября, ночью. Утром посёлок стал белым и тихим, и Стефания Лаврентьевна начала собираться в город. Позвонил сын, на этот раз связь была почти чистая.
— Мам, как она?
— Нашла трюфель, — сказала мать. — Летний. Попала в университетский гербарий. На этикетке.
В трубке долго молчали.
— Мам, ты шутишь?
— Я сорок один год проработала в школе, — ответила Стефания Лаврентьевна. — Я не шучу на биологические темы.
Сын засмеялся, потом спросил, осторожно, как спрашивают о важном:
— Слушай… А ты мне её потом отдашь? Когда вахта кончится?
Стефания Лаврентьевна посмотрела на веранду. Плюшка спала на ватнике, положив пятачок на копытца, и во сне тихонько похрюкивала, певуче, почти мурлыкая.
— Посмотрим, — сказала мать. — У неё полевой сезон.
Вечером, укладывая вещи, она достала с полки тетрадь с надписью «Дневник наблюдений. Объект: Плюшка» и сделала последнюю запись в этом году. Подумала. Зачеркнула слово «Объект». Написала сверху: «Коллега».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
