Пятница, 25 ноября 1892 года, вечер. Большой амфитеатр старой Сорбонны в Париже. Стены выкрашены в цвет, который сам докладчик потом назовёт «грязно-сиреневым». Из двух квадратных ниш на зал смотрят каменные носы двух прелатов. В этом самом зале он когда-то писал экзамен на бакалавра и мучительно искал, что сказать о «творческом воображении».
Теперь ему двадцать девять, и он стоит на кафедре. Праздновали пятилетие Союза французских обществ атлетических видов спорта, и вечер в Сорбонне был его «учёной» частью: три доклада об истории физических упражнений. Первый о древности, второй о Средних веках, третий, о новом времени, читал он сам.
Финал своего доклада он продумал заранее. Он собирался закончить эффектно, объявлением: пора возродить Олимпийские игры.
К чему он готовился, он потом описал сам: «Я предвидел всё, кроме того, что случилось. Возражения? Протесты, насмешки? Или хотя бы равнодушие? Ничего подобного. Мне аплодировали, меня одобрили, мне пожелали большого успеха, но никто ничего не понял. Началось полное, абсолютное непонимание. Ему суждено было длиться долго».
Звали докладчика Пьер де Фреди, барон де Кубертен. До первых Олимпийских игр нового времени оставалось три с половиной года. И почти каждый из этих лет ему будут вежливо хлопать, кивать и не понимать.
Чтобы понять, откуда у молодого барона вообще взялась такая странная мысль, надо вернуться на тридцать лет назад.
Четвёртый ребёнок с улицы Удино
Шарль Пьер де Фреди родился 1 января 1863 года в Париже, в доме номер 20 по улице Удино, в седьмом округе. Он был четвёртым ребёнком в семье.
Род был старый. По семейному преданию, Фреди появились во Франции в начале XV века, а первый дворянский титул в 1477 году король Людовик XI пожаловал предку, которого тоже звали Пьер де Фреди. В родословных обеих линий хватало военачальников и людей, близких к королевскому двору.
Отец, Шарль Луи де Фреди, барон де Кубертен, был художником, и неплохим: его картины выставлялись в Парижском салоне и получали награды. Писал он в основном церковные, античные и аристократические сюжеты. Мать, по словам биографов, была очень набожна. Она часто предлагала маленькому Пьеру «поиграть в мессу» и всерьёз надеялась, что сын станет священником или хотя бы уйдёт в монастырь.
Отношения с родителями у мальчика складывались непросто. Позже, в полуавтобиографической повести, Кубертен признавался, что в детстве и юности ему с ними было тяжело.
Для сына такой семьи будущее выглядело почти расписанным. Армия. Церковь. На худой конец право. Ни в одном из этих вариантов не было ни беговой дорожки, ни футбольного мяча.
Иезуиты и Олимпия
В октябре 1874 года одиннадцатилетнего Пьера отдали в новую иезуитскую школу, коллеж Святого Игнатия в Париже. Здание ещё достраивали, и первые пять лет он учился почти на стройке. Многие ученики ходили туда только на уроки, а Пьер жил при школе, под присмотром священника-иезуита. Родители рассчитывали, что строгие наставники дадут сыну твёрдое нравственное и религиозное воспитание.
Дома он бунтовал, а в коллеже неожиданно прижился. Был в тройке лучших в классе, состоял в школьной академии, куда отбирали самых способных.
В коллеже был гимнастический зал и шесть игровых площадок. Его это впечатлило. Но сильнее всего на него повлиял учитель словесности. Тот был влюблён в античность и рассказывал мальчикам о Древней Греции, стране философов и поэтов, где враждующие города откладывали ссоры, когда их звала Олимпия.
Древнюю Грецию и Рим во французских школах тогда учили все. Но у Пьера это совпало с новостями из газет. С 1875 по 1881 год немецкие археологи раскапывали Олимпию, и о находках писали по всей Европе. Пока он сидел над латынью и греческим, из земли поднимали храмы и статуи святилища, где когда-то проходили Олимпийские игры.
В 1880 году он сдал экзамен на бакалавра по словесности. Пора было выбирать дорогу.
Сен-Сир, право и ничего из этого
Сначала всё шло так, как ждала родня. Пьер поступал в Сен-Сир, знаменитую военную школу, куда отправляли сыновей из многих дворянских семей. Его приняли.
Офицером он не стал. Военная карьера его не привлекала, и он от неё отказался.
Тогда право. В 1884 году он записался на юридический факультет. Через год ушёл и оттуда. Учился потом в Свободной школе политических наук в Париже, но и к юридической службе, и к государственной карьере его так и не потянуло.
Для отпрыска рода, где веками служили в армии и при дворе, это выглядело странно. Ни мундира, ни сутаны, ни конторы адвоката. Молодой барон искал что-то своё и пока сам не знал, как это назвать.
Подсказку он к тому времени уже нашёл за проливом.
Двадцать лет и английские лужайки
В 1883 году двадцатилетний Кубертен впервые поехал в Англию. Ехал он не за туманами и не за модой. Его интересовали английские школы.
Он очень любил роман Томаса Хьюза «Школьные годы Тома Брауна», вышедший в 1857 году. Книга была про школу Рагби, где мальчишки гоняли мяч, гребли, дрались по правилам и при этом вырастали людьми, которым можно доверить что угодно. Пьеру хотелось увидеть, правда ли это.
Школой Рагби когда-то руководил Томас Арнольд, знаменитый английский педагог. Застать его Кубертен не мог: Арнольд умер в 1842 году, за двадцать один год до рождения самого Пьера. Но его порядки в Рагби жили. Мальчики сами управляли своими клубами, сами вели счёт, сами разбирали споры на поле. Кубертен смотрел, как спорт здесь воспитывает характер, и видел в этом то, чего не хватало французским школам, где ученик целыми днями сидел за партой.
«Томас Арнольд, вождь и образец английских воспитателей, дал точную формулу роли атлетики в образовании. Дело было быстро выиграно. По всей Англии появились игровые поля», — писал потом Кубертен.
Он объездил и другие английские школы, побывал в Оксфорде и Кембридже. В 1886 году снова приехал в Рагби и в школьной часовне, где похоронен Арнольд, думал о том, как много этот человек сделал для своей страны.
Сам он тоже занимался всем, до чего доходили руки: греблей, боксом, верховой ездой, фехтованием. Регби он полюбил всерьёз и надолго.
В 1888 году вышла его книга «Воспитание в Англии». Главным её героем был Томас Арнольд. Автору было двадцать пять.
Над ним посмеивались
Кубертен вернулся во Францию с готовым планом: принести английские игровые поля во французские лицеи. Дальше началось то, что он потом будет вспоминать с горькой усмешкой.
В 1888 году он создал комитет по распространению физических упражнений в школах. Он ходил по лицеям, уговаривал директоров, устраивал соревнования для школьников. В парижских лицеях с его подачи появились первые школьные футбольные матчи. Деньги на школьные спортивные общества он поначалу давал из собственного кармана, из того, что сам называл «скромными средствами молодого человека».
Учителя и родители учеников за ним не пошли. Спорт в школе многим казался пустой тратой времени.
С городскими чиновниками было ещё смешнее. Когда клубу, с которым работал Кубертен, наконец разрешили проложить беговые дорожки на лужайке в Булонском лесу, в бумаге стояло условие: по первому требованию дорожки нужно «свернуть и унести».
«Таковы были канцелярские крысы того времени. Для них члены Института Франции, покровительствовавшие нашему делу, были, очевидно, слегка чокнутыми», — вспоминал Кубертен.
Он не сдавался. В июне 1889 года собрал в Париже конгресс по физическим упражнениям. В июле того же года поехал за океан, в Северную Америку, смотреть, как устроен спорт в университетах и колледжах. Из поездки вышла книга «Заокеанские университеты». Американские профессора её не оценили: показалась им легковесной и недостаточно хвалебной.
Осенью 1890 года он поехал в английский городок Мач-Уэнлок. Там местный врач Уильям Пенни Брукс с 1850 года устраивал «Олимпийские игры» для жителей округи. Брукс давно мечтал о больших международных Играх и хлопотал о них даже в Греции. Ему был восемьдесят один год, гостю двадцать семь. В честь француза устроили праздник, и Кубертена пригласили посадить дуб.
Мысль о том, чтобы вернуть Олимпийские игры всему миру, уже не отпускала его.
Свисток и щит
7 марта 1891 года друг Кубертена Анри Дидон, священник и директор коллежа в Аркёе под Парижем, описал воспитание своих учеников тремя латинскими словами: citius, fortius, altius. Быстрее, сильнее, выше. Быстрее телом, сильнее умом, выше духом. Кубертену формула понравилась. Через три года она станет олимпийским девизом.
20 марта 1892 года в Париже разыгрывали первый в истории чемпионат Франции по регби. В финале встречались «Расинг» и «Стад Франсе». Судил матч двадцатидевятилетний барон де Кубертен. Он же нарисовал трофей для победителя, щит, который сделал гравёр Шарль Бреннус. Щит Бреннуса до сих пор вручают чемпионам Франции по регби.
Регби, лицеи, клубы, журналы о спорте, которые он издавал сам. Всё это было хорошо, но Кубертену было мало. Он видел, что каждый вид спорта живёт сам по себе. Фехтовальщики считали, что бокс их испортит. Гребцы опасались турника. Кавалериста от одной мысли о беге или футболе, по словам Кубертена, тошнило.
Нужно было что-то, что соберёт всех вместе. И он придумал что.
Вечер, когда никто не понял
Тот самый вечер 25 ноября 1892 года Кубертен готовил с размахом. Союзу спортивных обществ, где он был генеральным секретарём, исполнялось пять лет. Праздновали несколько дней: встреча в Виль-д’Авре, фехтовальный турнир, кросс по лесу в Мёдоне. Много лет спустя Кубертен со смехом признавался, что юбилейную дату союзу, по сути, подогнали.
В Сорбонне сидели лицеисты и почётные гости. На кафедре трое докладчиков. Журналист Жорж Бурдон рассказал о спорте в древности. Историк литературы Жан-Жюль Жюссеран рассказал о Средних веках. Последним вышел Кубертен.
Он говорил о спорте нового времени во Франции, Германии, Англии. А в самом конце произнёс то, ради чего всё затевалось: «Будем экспортировать гребцов, бегунов, фехтовальщиков. Вот свободная торговля будущего, и в тот день, когда она войдёт в повседневную жизнь старой Европы, дело мира получит новую и сильную поддержку». И закончил призывом восстановить Олимпийские игры.
Зал зааплодировал. Ему пожимали руку и желали удачи.
Через сто двадцать семь лет, в 2019 году, четырнадцать рукописных страниц этой речи продали на аукционе за 8,8 миллиона долларов. Ни одна спортивная реликвия до того не стоила так дорого. А в тот вечер речь стоила ровно столько, сколько стоят вежливые аплодисменты.
Скоро выяснилось, что слушатели представляли себе совсем другое. Они думали о костюмированном представлении на античный лад, вроде тех, что устраивали тогда в парижском Ипподроме или в лондонском зале «Олимпия». Того, что Кубертен предлагал настоящие состязания современных спортсменов из разных стран, раз в четыре года, никто не услышал.
Зима 1892–1893 года прошла впустую. Идея, как писал Кубертен, ничуть не отозвалась в обществе. Когда о ней всё-таки вспоминали, то в виде шутки. «Великая шутка людей „образованных“ состояла в том, чтобы осведомиться, допустят ли на новые Игры женщин хотя бы зрительницами и будет ли, как в некоторые периоды древности, предписана всеобщая нагота», — вспоминал он.
Другой человек на его месте отложил бы затею. Кубертен поступил иначе.
Хитрость с конгрессом
Он рассчитывал, что после Сорбонны его идею подхватят и созовут большой международный конгресс, а правительства и университеты пришлют туда официальных делегатов. Теперь стало ясно, что этого не будет.
«Как быть? Очень быстро я решил сохранить проект конгресса, но схитрить», — писал Кубертен.
В бумагах его спортивного союза лежал давний проект международного конгресса по вопросам любительского спорта. Кто считается любителем, можно ли получать деньги за победы, как быть с пари и с призами. Эта тема спортсменов волновала по-настоящему. Кубертен взял проект, расписал программу из восьми пунктов и последним, восьмым, тихо вписал: «О возможности восстановления Олимпийских игр».
Любительский спорт, по его собственному слову, стал для него «драгоценной ширмой».
Осенью 1893 года он снова на четыре месяца уехал в Америку. Побывал на Всемирной выставке в Чикаго, пожил в Калифорнии, заходил в Олимпийский клуб Сан-Франциско и вернулся в Нью-Йорк через Техас и Луизиану. Везде его принимали радушно, а к Играм относились прохладно. Перед отъездом его друг, принстонский профессор Уильям Слоун, устроил ужин в Университетском клубе и позвал людей, понимающих и в спорте, и в истории. Разговор был тёплый, интерес искренний, а в глазах гостей читалась уверенность, что ничего не выйдет.
В феврале 1894 года в Лондоне друзья собрали для него встречу в Спортивном клубе. Желающих участвовать становилось всё меньше, пока не осталась горстка, и та без особого задора.
Университеты не откликнулись. Бельгийские гимнасты отказались наотрез: их федерация считала гимнастику и спорт вещами несовместимыми. Письма с согласием приходили, но редко и отовсюду понемногу, из Новой Зеландии, с Ямайки, из Амьена, из Бордо.
Перед самым конгрессом Кубертен сделал то, что задумал с самого начала. Конгресс внезапно сменил название. На пригласительных письмах теперь стояло: «Конгресс по восстановлению Олимпийских игр».
Гимн Аполлону
16 июня 1894 года большой амфитеатр новой Сорбонны был полон. На стене висела огромная картина Пюви де Шаванна «Священная роща». Слушателей собралось около двух тысяч.
Кубертен все силы вложил в одно: в торжественное открытие. Незадолго до того французские археологи нашли в Дельфах, в руинах, древний гимн Аполлону, записанный на камне вместе с нотами. Учёный Теодор Рейнак расшифровал его, композитор Габриэль Форе обработал. На открытии конгресса гимн впервые исполнили с хором.
«По огромному залу разлилось какое-то тонкое волнение, будто древняя гармония проступила сквозь даль веков», — вспоминал Кубертен. И добавлял: «С первых же часов конгресс достиг цели. Я знал, что отныне, сознательно или нет, никто не проголосует против восстановления Олимпийских игр».
Он не ошибся. Неделю делегаты всерьёз спорили о любителях и профессионалах. По олимпийскому вопросу за Кубертеном шли, почти не споря. Игры проводить раз в четыре года. Только современные виды спорта, никаких античных реконструкций. Состязания для взрослых, а не для школьников. И постоянный Международный олимпийский комитет.
23 июня 1894 года, на заключительном заседании, восстановление Олимпийских игр провозгласили без единого голоса против. В работе конгресса участвовали 78 делегатов. Кубертену был тридцать один год.
Почему Афины
Сам Кубертен хотел открыть первые Игры в Париже, в 1900 году, на рубеже веков, вместе со Всемирной выставкой. Он даже успел написать об этом в журнале. В то, что маленькая Греция потянет такой праздник, он не верил.
Переубедил его грек Деметриос Викелас, писатель, живший в Париже. Кубертен был очарован им с первой встречи. Викелас мечтал об Играх на родине и сам же боялся взваливать на свою страну такую ношу. «Мы подбадривали друг друга», — вспоминал Кубертен. Афины выбрали под аплодисменты, первые Игры назначили на 1896 год.
Состав Международного олимпийского комитета Кубертен предложил сам, и список утвердили без единой поправки. Позже он с удовольствием признавался в маленькой хитрости: в комитет он записал почти одних отсутствующих. Их имена давно стояли в списке почётных членов конгресса, все к ним привыкли и считали их преданными делу. А ему нужны были свободные руки.
Президентом комитета стал Викелас, Кубертен взял себе скромную должность генерального секретаря. Он считал, что именно секретари и тянут на себе всю работу. Через несколько дней после конгресса в парижской квартирке Викеласа на улице Вавилон договорились о главном правиле: никаких делегатов от организаций и никаких субсидий, от кого бы они ни шли. Комитет должен быть независимым.
«Доспехи бедняка», — пробормотал Викелас. Но спорить не стал.
Письмо «не приезжайте»
Осенью 1894 года Кубертен сел на скорый поезд до Марселя, а оттуда на пароход до Пирея. В багаже лежали проекты правил: дистанции для бега, присланные из Лондона, правила велогонок, условия турнира фехтовальщиков. Он был, по собственным словам, «встревожен и радостен, но больше радостен, чем встревожен».
Пока пароход шёл по морю, навстречу ему шло письмо. Председатель афинской комиссии, распоряжавшейся руинами древнего стадиона, вежливо объяснял, что всё обдумали и пришли к неутешительным выводам. По сути, Кубертена просили не приезжать и отказаться от олимпийской затеи.
Письмо разминулось с ним в пути.
В Пирей пароход пришёл ночью. Кубертен не спал, стоял на палубе. На рассвете его встретили несколько молодых греков, которые тут же стали его друзьями, и первым делом повели на стадион.
От стадиона почти ничего не осталось. «Огромный откос, лишённый мраморного убранства, на дне несколько обломков и знаменитый проход, по которому когда-то выходили атлеты», — описал он то утро. И тут же добавил: «Незабываемые, светлые часы».
Дальше начались хлопоты. Ему повторяли, что денег нет, что стране не до праздников. Несколько дней он не мог даже подняться на Акрополь: с утра до ночи ходил по визитам, к журналистам, к влиятельным людям. Древнегреческий он годами учил в коллеже, но на улицах Афин тот ему не пригодился: там всё произносили иначе. Выручало то, что по-французски тогда в Афинах говорили почти все.
Кубертен обошёл спортивные площадки города, прикинул, где взять людей и землю, и составил скромную смету. Насколько он потом помнил, около двухсот пятидесяти тысяч драхм. На стадионе предполагались деревянные скамьи.
12 ноября 1894 года в афинском Заппионе собрали организационный комитет. Даты Игр назначили на 5–15 апреля 1896 года: в тот год православная и католическая Пасха совпадали.
Перед отъездом Кубертен заехал в Олимпию. Добрался туда поздно вечером и дождался рассвета, чтобы увидеть место, о котором столько лет мечтал. Всё утро он бродил среди руин. Снова увидеть Олимпию ему доведётся только через тридцать один год.
Мраморный стадион
Едва он уехал, за его спиной принялись разбирать постройку. Один из вице-председателей комитета убеждал остальных, что смета никуда не годится, расходы будут огромными, а доходов не будет никаких. Комитет едва не распустили. Его удалось сохранить и пересобрать заново.
А потом нашёлся человек с деньгами. В Александрию, к богатому греческому купцу Георгиосу Аверофу, отправили посланца с просьбой: оплатить восстановление древнего стадиона в мраморе, как во времена Перикла. Авероф согласился.
Шла весна 1895 года. До Игр оставалось чуть больше года. На руинах стадиона росли штабеля мраморных блоков.
6 апреля 1896 года
В день открытия публику впустили на стадион, который сиял белым мрамором. Прозвучали слова: «Объявляю открытыми Игры первой Олимпиады нового времени». Ударила пушка. Над трибунами выпустили голубей. Хор запел кантату, которую сочинил греческий композитор Спирос Самарас. Начались соревнования.
Немец Виллибальд Гебхардт, с которым Кубертен всегда говорил по-английски, сказал ему: «Всё это ваша работа».
Кубертену было тридцать три года.
На тех Играх спортсмены соревновались в беге, прыжках, борьбе, фехтовании, гимнастике, плавании, велогонках, стрельбе и теннисе. Марафон, придуманный специально для Афин, выиграл грек Спиридон Луис, и стадион ликовал.
И всё-таки непонимание, начавшееся в Сорбонне, никуда не делось. Кубертен вспоминал, как в Афинах к нему подошла американка, наговорила комплиментов и с улыбкой сообщила, что уже бывала на Олимпийских играх.
— Неужели? И где же? — удивился Кубертен.
— В Сан-Франциско, — ответила дама. И, видя его растерянность, добавила: — Было очень красиво. Там был Цезарь.
Она имела в виду костюмированное представление. То самое, что видели в его затее слушатели 1892 года.
Что было потом
В марте 1895 года, ещё до Игр, Кубертен женился на Мари Ротан. Почти тридцать лет он руководил Международным олимпийским комитетом. В 1913 году придумал олимпийский флаг с пятью переплетёнными кольцами. На Играх 1912 года в Стокгольме под чужим именем отправил на конкурс искусств свою «Оду спорту» и получил за неё золотую медаль по литературе.
На олимпийское движение он потратил много собственных денег и к концу жизни был разорён. Пьер де Кубертен умер 2 сентября 1937 года в Женеве, ему было семьдесят четыре. Похоронили его в Лозанне. Сердце, по его воле, отдельно захоронили в Олимпии, у руин древнего святилища.
Мать мечтала увидеть его священником. Сен-Сир его принял, но офицером он не стал. С юридического ушёл через год. Над его школьными лужайками посмеивались, дорожки разрешали класть с условием «свернуть по первому требованию». В двадцать девять лет он предложил вернуть миру Олимпийские игры, и зал вежливо похлопал, ничего не поняв.
Через три с половиной года на мраморном стадионе в Афинах ему сказали: «Всё это ваша работа».
