Вторая серия
Всеволод Зубарев сериалов не смотрел. Вечером он садился на диван с тарелкой гречки, и через десять минут жена Вера слышала из комнаты ровный храп человека, который с восьми утра разбирал чужие карбюраторы. Поэтому про «Майора Громова» он узнал последним в райцентре.
Мастерская у него была в бывшем гараже на краю рынка, между шиномонтажом и ларьком с семенами. Бензопилы, мотоблоки, газонокосилки, триммеры. Весной ему несли косилки, осенью пилы, зимой снегоуборщики, и круглый год мужики заходили просто постоять у верстака и поговорить про двухтактные моторы. Всеволоду было сорок шесть. Над левой бровью у него белел шрам: в двадцать два года с его первой «Дружбы» слетела цепь и хлестнула по лицу. Глаз уцелел, а бровь так и осталась разрубленной пополам, будто её начали зачёркивать и передумали.
Щетину он не брил, а подравнивал машинкой раз в неделю, по воскресеньям. Бритва его раздражала. А ещё он всё время щурился. Окулист в поликлинике ещё три года назад сказал, что пора бы очки для чтения, но Всеволод считал очки делом пенсионным и предпочитал отодвигать паспорт пилы на вытянутую руку и прищуриваться на него, как на врага.
Первым его заметил Толик Ершов, сосед по гаражам. Он пришёл во вторник утром с триммером, у которого не заводилась катушка, поставил его на верстак и долго молча смотрел на Всеволода.
— Сева, — сказал наконец Толик. — Ты вчера по телевизору не выступал?
— Я вчера в девять спал, — ответил Всеволод, не поднимая головы.
— Значит, у тебя брат есть. В Москве. Майором работает.
Всеволод отложил отвёртку и посмотрел на соседа поверх триммера.
— Толя, ты чего с утра?
— Я ничего, — сказал Толик и достал телефон. — Вот. Смотри.
На экране стоял мужик в тёмной кожаной куртке у окна какого-то кабинета. Небритый. Со шрамом над левой бровью. Он прищурился в камеру, медленно, будто прицеливался, и сказал хриплым голосом: «Я не тороплюсь. Я жду, когда ты сам расскажешь».
Всеволод взял телефон в руки, отодвинул его подальше, прищурился. Мужик на экране прищурился в ответ.
— Ну, похож, — сказал Всеволод. — Немного.
— Немного, — повторил Толик. — Сева, это ты. Только в куртке.
Вечером Всеволод рассказал об этом Вере как анекдот. Вера работала бухгалтером в районном «Водоканале» двадцать лет и к анекдотам относилась так же, как к накладным: сначала проверяла. Она включила телевизор, нашла вторую серию в записи и села смотреть.
Минут пять она молчала. Потом засмеялась. Смеялась долго, со слезами, держась за подлокотник.
— Что? — спросил Всеволод из кухни.
— Иди сюда, — сказала Вера, вытирая глаза. — Иди, иди. Тут тебя допрашивают.
Он пришёл с тарелкой. На экране майор Громов сидел за столом напротив какого-то жулика, медленно почёсывал ногтем шрам над бровью и молчал. Всеволод замер с вилкой у рта. Ровно так же он сам трогал шрам, когда думал над чужим мотором.
— Сев, — тихо сказала Вера. — А ты в Москву на съёмки не ездил случайно? Пока я на квартальном отчёте сидела?
— Вера.
— Ну а что. Я в марте три дня допоздна сидела.
Шестнадцатилетняя дочь Лиза вышла из своей комнаты на смех, посмотрела на экран, потом на отца, потом опять на экран и сказала:
— Пап, ты теперь мем.
Очередь за заточкой
Сериал шёл по вечерам четыре раза в неделю, и к концу первого месяца его смотрел весь райцентр. Майор Громов расследовал дела в маленьком городке, очень похожем на их собственный, ходил в одной куртке, пил чай из гранёного стакана и никогда не повышал голоса. Женщины его обожали. Мужики уважали за куртку.
В мастерской начались странности.
В понедельник пришла Людмила Ивановна из пятиэтажки у почты. Принесла цепь от бензопилы, аккуратно свёрнутую в пакет из-под хлеба.
— Наточить бы, — сказала она и посмотрела на Всеволода так, как смотрят на витрину ювелирного.
— А пила где? — спросил Всеволод.
— Пила у мужа в сарае. Он ей с девятого года не пилил.
— Так зачем точить?
Людмила Ивановна подумала.
— Пусть будет, — сказала она. — Острая.
Во вторник пришли ещё две цепи. В среду четыре. В четверг у ворот мастерской стояла очередь из женщин разного возраста с пакетами, и в каждом пакете звякало железо. Тамара из аптеки принесла цепь, пирог с капустой и вопрос, правда ли, что он не женат. Всеволод показал ей обручальное кольцо. Тамара посмотрела на кольцо, вздохнула и оставила пирог.
Одна женщина, совсем незнакомая, принесла кухонный нож.
— Это же не цепь, — сказал ей Всеволод.
— Ну и что, — ответила она. — Вы же мастер.
Нож он наточил. За сорок рублей, как цепь.
С бабушками было сложнее. Бабушки приходили не за цепями. Бабушки приходили за правдой.
В субботу на рынке к нему подошла Анна Степановна, которую весь рынок звал бабой Нюрой. Она торговала укропом и солёными огурцами в трёхлитровых банках, и у неё пропал кошелёк. Красный, с защёлкой, а в нём восемьсот рублей и фотография внука в армии.
— Товарищ майор, — сказала баба Нюра и взяла его за рукав. — Найдите. Это цыганка была, я по глазам видела.
— Анна Степановна, я не майор, — сказал Всеволод. — Я пилы чиню. Вы ж мне прошлой весной косилку зятя приносили.
— Ну и что, — сказала баба Нюра. — Одно другому не мешает.
Он вздохнул. За спиной уже собирались люди с телефонами. Отказать бабе Нюре при всех значило стать человеком, который не помог старушке. Он подошёл к её прилавку, посмотрел на банки, на весы, на сумку-тележку в клетку. Прищурился. Толпа затихла.
— Анна Степановна, — сказал Всеволод. — А тележку вы сегодня одну брали?
— Одну.
— А подкладка у неё целая?
Баба Нюра открыла рот. Потом сунула руку в тележку, пошарила, и вытащила из-под порванной подкладки красный кошелёк с защёлкой. Восемьсот рублей были на месте, внук в армии тоже.
Рынок зааплодировал. Кто-то снял это на телефон, и к вечеру ролик посмотрели двенадцать тысяч человек. Подпись под ним была такая: «Громов работает без выходных».
После этого бабушки пошли косяком. У одной пропал кот. Кот нашёлся сам на третий день, но сначала бабушка трижды приходила в мастерскую уточнить, как идёт следствие. У другой соседка по даче «подворовывала» кабачки. Всеволод сходил на дачу, посмотрел на грядку и показал бабушке ежиные следы. Ёж был толстый, а кабачки молодые. Дело закрыли.
Дети стали отдавать ему честь. Мальчишки лет девяти, проезжая мимо мастерской на велосипедах, тормозили, прикладывали ладонь к виску и кричали: «Здравия желаю, товарищ майор!» Всеволод сначала отмахивался, потом стал кивать, а однажды поймал себя на том, что сам приложил два пальца к кепке. Ему стало неловко, и он ушёл в мастерскую разбирать мотоблок.
Бритва
Вера смеялась месяц. Потом смеяться перестала.
Это случилось в тот вечер, когда Тамара из аптеки принесла уже третий пирог, на этот раз с вишней, и оставила его не в мастерской, а прямо у них на крыльце. С запиской на тетрадном листке: «Для майора. Т.».
Вера стояла на крыльце с пирогом в руках, когда Всеволод вернулся с работы.
— Сева, — сказала она очень ровным голосом. — Тут тебе пирог. От Т.
— Вера, я его не заказывал.
— Я вижу, что не заказывал. Его тебе принесли.
Она поставила пирог на табуретку в прихожей и ушла на кухню. Всеволод слышал, как она там слишком громко моет одну тарелку. Тарелку она мыла минут десять.
Он стоял в прихожей, смотрел на вишнёвый пирог и думал. Думал он недолго. Потом прошёл в ванную, достал из шкафчика бритвенный станок, который ему подарили на сорокалетие и который ни разу не распечатывали, и намылил щёки.
Брился он больно и неумело. Порезался дважды. Через двадцать минут из зеркала на него посмотрел незнакомый мужик с бледным подбородком и шрамом, который теперь стал виден ещё лучше. Всеволод вышел на кухню.
— Ну вот, — сказал он. — Всё. Нет больше майора.
Вера обернулась. Посмотрела на него. И тут в комнате Лиза громко сказала:
— Мам! Пап! Идите сюда, быстрее!
На экране шла четырнадцатая серия. Майор Громов стоял перед зеркалом в гостиничном номере и брился. Ему нужно было под чужим именем внедриться к каким-то аферистам, и сценаристы решили, что для этого майору нужен гладкий подбородок. Громов смыл пену, посмотрел на себя в зеркало, прищурился и сказал: «Ну вот. Нет больше майора».
На кухне стало тихо. Слышно было, как гудит холодильник.
— Сева, — сказала Вера. — Ты это специально?
— Я же не смотрю его! — ответил Всеволод. — Вера, я ни одной серии до конца не видел!
Вера долго смотрела то на мужа, то на телевизор. Потом подошла к Всеволоду, провела ладонью по его свежевыбритой щеке и вдруг расхохоталась так, что Лиза испугалась.
— Сева, ты стал ещё похожее, — сказала Вера сквозь смех. — Ещё похожее! Теперь вообще одно лицо!
Пирог они съели втроём. Вишнёвый, без косточек, очень хороший. Тамара из аптеки умела печь.
Наутро Вера пришла в мастерскую в обеденный перерыв, с папкой. В папке лежали распечатки: майор Громов в куртке, майор Громов с гранёным стаканом, майор Громов у окна. Десять штук.
— Подписывай, — сказала Вера и положила папку на верстак.
— Зачем?
— Затем, что вчера Галка из нашей бухгалтерии спросила, не можешь ли ты расписаться для её мамы. А позавчера спрашивала Ольга Петровна из абонентского отдела. А сегодня утром мне звонила тётя Рая из Заречья. Сева, у тебя очередь за цепями, у меня очередь за автографами.
— Вера, я не Громов. Я не могу за него расписываться. Это обман.
Вера подумала. Она была бухгалтер, и обман она не любила даже больше, чем он.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда пиши честно.
И Всеволод под её диктовку вывел на первой карточке: «С уважением. Не Громов. В. Зубарев».
Карточки разлетелись за два дня. Странное дело: «Не Громов» людям понравилось ещё больше, чем если бы там стояло «Громов». Галка из бухгалтерии повесила свою на холодильник. Тётя Рая из Заречья заказала ещё три, для сестёр. Вера стала брать по сто пятьдесят рублей за штуку и записывать выручку в отдельную тетрадь с графами «дата», «кому», «сколько». К середине октября в тетради набралось сорок одна тысяча триста рублей. Вера сказала, что это Лизе на курсы английского, и Всеволод спорить не стал.
Человек в кепке
В конце октября по райцентру пошёл слух: приехали киношники. Кто-то видел у гостиницы два больших белых фургона с московскими номерами. Кто-то видел, как на старой лесной дороге за элеватором ставят свет. Толик Ершов клялся, что своими глазами видел в магазине «Берёзка» человека в тёмных очках, который покупал кефир и прятал лицо.
— Это они второй сезон снимают, — сказал Толик, облокотившись на верстак. — Про Громова. У нас.
— Почему у нас? — спросил Всеволод.
— А где ещё? У нас природа.
Всеволод пожал плечами. Природа у них была как природа: сосны, речка, элеватор. Он чинил мотоблок фермера Кожевникова и про киношников думать не собирался.
Человек вошёл в мастерскую в четверг, в половине пятого, когда на улице уже темнело. Всеволод услышал, как скрипнула дверь, но головы не поднял: держал в зубах шплинт.
Вошедший был в тёмных солнцезащитных очках, хотя солнце давно село, и в клетчатой кепке, натянутой на самые брови. Воротник куртки поднят. В руках он нёс оранжевую бензопилу, держа её на вытянутых руках, как держат чужого ребёнка, которого боятся уронить.
Он молча прошёл к верстаку и положил пилу перед Всеволодом. Цепь с неё была снята и свисала с шины петлёй.
— Не заводится, — сказал человек. Голос у него был хриплый и очень знакомый. — Говорят, вы тут лучший.
— Я тут один, — ответил Всеволод, вынимая шплинт изо рта. — Оставляйте. Завтра к обеду посмотрю.
— Завтра к обеду мне её в руки дадут, — сказал человек. — В кадре.
Он снял кепку и положил её на край верстака. Потом снял очки и положил рядом, дужками вверх.
Всеволод поднял голову и увидел перед собой собственное лицо.
Та же щетина. Тот же шрам над левой бровью, белый, разрубивший бровь пополам. Тот же прищур, хотя света в мастерской было мало и щуриться было не от чего. Всеволод видел это лицо каждое утро в зеркале над раковиной. Только сейчас зеркала не было.
Они смотрели друг на друга секунд десять. Из радиоприёмника на полке тихо шла какая-то передача про погоду.
— Здравствуйте, — сказал наконец человек. — Я Лев Заварзин. Я вас уже два года ношу на лице.
— Чего? — спросил Всеволод.
Лев Заварзин усмехнулся, поднял руку к брови и подцепил ногтем край шрама. Шрам приподнялся. Лев аккуратно потянул, и белая рубцовая полоска отклеилась целиком, как пластырь, а под ней оказалась ровная гладкая бровь без единой зарубки.
Всеволод сел на табуретку.
Фотография у мотоблока
— У вас чай есть? — спросил Лев. — У меня перерыв сорок минут. Мне потом обратно в грим, но шрам всё равно переклеивать, так что можно.
Чай у Всеволода был. Он поставил чайник на плитку, достал две кружки и пачку сушек, и пока чайник шумел, Лев рассказал.
Три года назад, в начале лета, в мастерскую приходила женщина с мотоблоком. Мотоблок был её матери, дачный, старый, с пробитым глушителем. Женщина ждала, пока Всеволод его переберёт, минут сорок, сидела вот на этой табуретке и смотрела, как он работает.
— Помните? — спросил Лев. — Короткая стрижка, рыжая, в джинсовой куртке. Звать Инга.
Всеволод напряг память. Мотоблоков с пробитыми глушителями через его руки прошло столько, что хватило бы распахать половину области. Но что-то шевельнулось. Женщина, которая попросила разрешения его сфотографировать. Он тогда стоял у открытых ворот против солнца, щурился на карбюратор и сказал ей: «Да фотографируйте, мне не жалко». И забыл через пять минут.
— Инга Шершнёва, — сказал Лев. — Художник по гриму. Лучший в Москве, между прочим. Она этот ваш снимок повесила у себя в мастерской на доску, где у неё типажи. Лица, которые зацепили. А через год режиссёр «Громова» пришёл к ней и сказал: мне нужен майор, которому веришь с первого кадра. Не красавец. Мужик, который может разобрать мотор и разговорить жулика одним взглядом. Инга молча показала ему на доску.
— На меня, — сказал Всеволод.
— На вас. Режиссёр посмотрел и сказал: «Вот он. Где он играет?» Инга говорит: нигде, он бензопилы чинит. Режиссёр подумал и говорит: значит, будем делать из Заварзина.
Лев отхлебнул чаю и посмотрел на свои руки.
— Меня взяли на роль, потому что у меня скулы похожие и рост. Всё остальное Инга лепит. Каждое утро час сорок в кресле. Щетину клеят по волоску. Шрам силиконовый, по вашей фотографии. А прищур мне режиссёр ставил две недели. Я в жизни не щурюсь, у меня зрение единица. Говорил мне: «Щурься так, будто тебе мелко написали, а очки ты носить не хочешь из гордости».
Всеволод медленно поставил кружку на верстак.
— Мне окулист очки выписал, — сказал он. — Три года назад.
— А вы не носите, — кивнул Лев.
— Не ношу.
— Вот, — сказал Лев. — Это и есть прищур майора Громова.
Свеча и цепь
Пока чайник остывал, Всеволод снял с пилы крышку, выкрутил свечу и посмотрел её на свет лампы. Свеча была чёрная и мокрая. Он понюхал бак.
— Чем заправляли? — спросил он.
— Не знаю, — честно сказал Лев. — Реквизиторы. Из канистры от генератора.
— Чистым бензином, без масла, — сказал Всеволод. — Ещё полчаса, и поршень бы задрало. Скажите своим реквизиторам, что двухтактной пиле масло надо, один к пятидесяти.
— Скажу, — сказал Лев и записал что-то в телефон. — А можно я ещё спрошу? Только не смейтесь.
— Спрашивайте.
— Как её держать?
Всеволод посмотрел на него. Лев смутился и развёл руками.
— Завтра сцена, — объяснил он. — Громов едет по лесной дороге, а поперёк лежит сосна. Он достаёт из багажника пилу и пилит. Каскадёр, который должен был это делать, уехал на другой проект. Режиссёр говорит: «Лёва, ты справишься, там всего три дубля». А я бензопилу последний раз видел в фильме ужасов. Я её держу как гитару. Инга сказала: съезди к нему, он покажет. Он, говорит, всё равно настоящий.
Всеволод вздохнул, собрал пилу, вставил новую свечу, натянул цепь и вышел с ней во двор, к поленнице. Лев пошёл следом и снова натянул кепку.
— Левая рука сверху, на дугу, большой палец в обхват, — сказал Всеволод. — Правая на ручку. Ноги шире. Пилу к себе не тянуть, она сама идёт. Шину в землю не совать. Сначала отпил снизу, на треть, потом сверху, а то зажмёт.
Пила завелась с первого рывка. Лев вздрогнул, но удержал. Первое полено он пилил минуту. Второе тридцать секунд. На третьем Всеволод перестал поправлять ему локоть.
— Ну вот, — сказал Всеволод и заглушил пилу. — Не гитара.
Лев стоял в опилках, тяжело дышал и улыбался. Без шрама и с этой улыбкой он был совсем не похож на майора. Скорее на молодого главбуха, которого первый раз отпустили на рыбалку.
Сделка у поленницы
Свою идею Лев изложил там же, у поленницы, вытирая руки тряпкой.
— Всеволод, давайте честно. Вам от меня одни неприятности. Очередь, бабушки, пироги. Жена, наверное, не в восторге.
— Жена карточки продаёт, — сказал Всеволод. — По сто пятьдесят.
— Какие карточки? — не понял Лев.
Всеволод сходил в мастерскую и принёс одну, из запаса, который Вера держала в ящике верстака. Лев прочитал: «С уважением. Не Громов. В. Зубарев». И засмеялся так, что с поленницы слетела сорока.
— Это гениально, — сказал Лев, отсмеявшись. — Слушайте. У меня к вам предложение. Мне в вашем городе неделю сниматься. Половина сцен общими планами: Громов идёт через рынок, Громов стоит у реки, Громов спиной к камере пилит сосну. Если там будете вы, мне не надо сидеть в гриме лишние три часа в день. Инга клеит меня только на крупные планы. Я высыпаюсь. Сосну пилит человек, который умеет. Вам платят как дублёру, по ставке, официально, и в титрах ваша фамилия.
— Я не артист, — сказал Всеволод.
— Вам не надо играть, — сказал Лев. — Вам надо быть собой. Это я играю вас.
Всеволод долго молчал. Потом посмотрел на оранжевую пилу в руках Льва, на кепку и очки на краю верстака, на свои руки.
— А карточки подпишете? — спросил он. — Вера обрадуется.
Дублёр
Съёмки шли шесть дней. Всеволод вешал на дверь мастерской листок «Закрыто, на съёмках» и в семь утра уходил к белым фургонам у гостиницы. Инга Шершнёва оказалась маленькой и очень быстрой. Увидев его, она всплеснула руками и сказала: «Господи, оригинал». Его даже гримировать не стали. Просто надели куртку Громова и дали в руки гранёный стакан.
Сосну на лесной дороге за элеватором он спилил за один дубль. Режиссёр, высокий седой человек в пуховике до пят, после команды «стоп» долго смотрел в монитор, потом повернулся к Инге.
— Инга, ты была права, — сказал режиссёр. — Он даже пилит правильно.
Крупные планы снимали с Левом. Лев держал пилу как надо, левой рукой на дуге, и прищуривался. Всеволод стоял за камерой и одобрительно кивал. Со стороны казалось, что на лесной дороге стоят два майора Громова и один учит другого.
На рынке, когда снимали проход майора между рядами, баба Нюра вышла из-за прилавка с банкой огурцов и сунула её Всеволоду в руки прямо в кадре. Режиссёр сначала крикнул «стоп», потом пересмотрел дубль и оставил его в монтаже.
Вечерами Лев приходил к Зубаревым ужинать. Без грима, в обычной шапке, и его никто на улице не узнавал. Вера первый раз увидела его на пороге и сказала:
— Вы на нашего главбуха похожи. Только он постарше.
— Мне все так говорят, — вздохнул Лев. — В Москве я спокойно езжу в метро. Меня там узнают только по прищуру, а прищуриваться без Инги я разучился.
Карточки он подписал. Все сто штук, которые Вера заранее распечатала. Под строчкой «С уважением. Не Громов. В. Зубарев» он выводил аккуратным почерком: «И я не Зубарев. Л. Заварзин». Вера подняла цену до трёхсот рублей и завела в тетради новую графу: «двойная».
Титры
Второй сезон показали в апреле. Зубаревы смотрели первую серию втроём, на диване, с пирогом. Пирог принесла Тамара из аптеки, на этот раз прямо Вере, с капустой, и Вера взяла его без единого вопроса.
Майор Громов вышел из машины, посмотрел на сосну поперёк дороги, открыл багажник. Дальше была спина в кожаной куртке, ровный рёв пилы и опилки в свете фар. Всеволод сидел, не шевелясь. Лиза смотрела не на экран, а на отца.
В конце серии пошли титры. Длинные, мелкие. Всеволод придвинулся к экрану и прищурился.
— Пап, — сказала Лиза. — Надень уже очки.
Очки он к тому времени уже купил, в декабре, на гонорар дублёра. Носил их только в мастерской, когда читал паспорта пил. На рынок выходил без очков: баба Нюра без прищура его не узнавала. Всеволод вздохнул, достал очки из кармана рубашки и надел.
Но Вера всё равно нашла строчку первой и прочитала вслух: «Дублёр: Всеволод Зубарев. Съёмочная группа благодарит мастерскую по ремонту бензопил за помощь и правильную смесь».
Людмила Ивановна из пятиэтажки у почты на прошлой неделе снова принесла цепь. Мужнину, с девятого года. Всеволод взял цепь, повертел и спросил:
— Опять просто чтоб была острая?
— Нет, — сказала Людмила Ивановна. — Муж второй сезон посмотрел. Говорит, весной сам сосну спилит. Как Громов.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
